Несчастные, Мёртвые и Влюблённые

Медленно шагая вдоль рельс, у меня есть целая вечность погрузиться в себе, вспомнить всё. Странно однако, будучи давно знакомы, впервые заговорить удалось намного позже. 2 знакомых незнакомца. Мы виделись каждый день, когда возвращались с учёбы. Мне не было знакомо даже твоё имя, и тем не менее казался роднее всех в этой толпе безразличия и осуждения. Вечно сутулый, с кепкой и рюкзаком, в потёртых джинсах и толстовке. Память стёрла точный момент нашего знакомства, помню лишь то как разглядывала своё отражение в тёмных глазах напротив а в наушниках играли Люди-Инвалиды. Вокруг ничего не происходило, только глаза и Тату. Тогда я ещё не знала кто ты, и что скрывается за этими очами. Всё это произошло потом, намного позже, а сейчас я наслаждалась январским холодом что неожиданно казался обжигающим, пронизывающим до костей. В разговорах не было необходимости, понимая друг друга с полу взгляда. Всю зиму я пыталась прочесть что же происходит в твоих мыслях, а ты, наверное, делал то же самое. Многозначительные взгляды окружали нас, а мне было плевать. В принципе, и на тебя мне тоже изначально было плевать. Но все же... кое что притягивало в тебе... может быть невидимые крылья. В твоей груди билось то самое больное сердце готовое убивать и умирать ради любимых. Любовь... думали все, но это было намного больше чем любовь, сияющая нить что связывала наши души воедино и заставляла останавливаться посреди дороги, искать ответы в глазах с покрытыми снегом ресницами. К сожалению, мы поняли это слишком поздно, а может поняли давно. Просто не хотели признавать это даже себе, будучи двумя отбитыми на голову но гордыми философами. Потом наступила весна и золотисто-изумрудное тепло разлилось по безпомощно-сильным сердцам. Мы впервые улыбнулись настоящей искренней улыбкой, впервые заключили друг друга в объятья. А самое главное, мы были так счастливы, даже не догадываясь об этом. До меня дошло только сейчас, шагая вдоль рельс. А ты когда это понял?... Вопрос тает в январском воздухе. Нет сил его задать, а тебе ответить... Вскоре пришло лето, безмятежное, сумасшедшее, прощяющее лето. Я загадала желание под налитыми кровью небесами, что бы это лето никогда не закончилось... Но оно не сбылось... В твоих объятиях на этих самых рельсах, прижавшись к груди, могла часами слушать мирное биение твоего сердца, абстрагируясь от мыслей и внешнего шума. В те моменты ещё не существовало Её или Его, были только Мы и Лето. Наши лёгкие переполнились воздухом и нежностью. Тогда мы чувствовали себя действительно живыми. Мы просто любили, пока могли, ведь нам больше не вернутся в этот мир после смерти. Эти 3 месяца были для нас самыми счастливыми, но лето закончилось, начались осень и страдания... Страдания были нашим предназначением. Конечно, у нас были мечты, но они безразлично рушились на глазах. Поэтому вскоре перестали придавать этому значение. Мы были обречены на вечные мучения, нам было просто суждено растворится в кислоте страстей и захлебнутся в собственной крови и чувствах. Сливаясь в одно единое пламя, удалось ненадолго обрести свободу от всего, исчезнуть в бесконечное пустое небо, но за эти 3 месяца солнце спалило наши крылья и пришлось вернуться, подобно Икару и Дедалу разбиваясь об острые выступы судьбы. Дальше было только сложнее. Эти дни, недели, месяцы почему то так быстро летели, что мы просто не успевали за ними. И, кажется, бежали за ними вдогонку. Бежали так, как нельзя бежать. Бежали от детства, юности! Бежали от себя и от всех родных, которые уже не узнавали нас. Ведь мы так изменились. Мы слишком изменились, и от этого мне становилось не по себе. Подходя к зеркалу, я трогала себя за лицо, пытаясь удостовериться, я ли это? И за что время обходиться с нами так несправедливо?... Сентябрь казался неожиданно теплым, то ли в самом деле из за погоды, то ли от твоей руки которую я держала по пути к школе. Было спокойно и приятно ощущать кого то рядом, жевать вишнёвую Эклипсу, цеплять скрепки на одежду друг друга, делиться наушниками и бежать к остановке под Нас не Догонят. Первые дни были такими воздушными, феерверочными, что совсем не хотелось возвращаться домой, и мы часами напролёт гуляли по давно знакомому району, а улыбка не сходила с наших солнечных лиц. В школе появлялись новые души, уходили старые, жизнь била ключом а юность звенела в голосах, стекая по запястьям. Наши классы не являлись исключениями, как впрочем и всегда. Четыре новых лиц до которых никому не было никакого дела, наверняка очередные рецидивисты или потерянные души. Мы все ещё улыбались друг другу, но уже начали опадать листья. Потерянные-рецидивисты оказались шутами и развлекали нас своими выходками. Невысокий парень крепкого телосложения с короткими отбеленными волосами и вечно навалившийся на него друг. Оторва, длинноволосый, с весёлыми раскосыми глазами. Эти два пересмешника прекрасно дополняли друг друга. Ты сам это сказал, помнишь?... В начале октября, когда шутам-рецидивистам пришло в голову выловить монетки из фонтана. Беловолосый грузно нырял, словно кашалот, вечно отфыркиваясь, а оторва свободно и заразительно смеялся, опрокидывая назад голову. Пока я рылась в рюкзаке, он бесконечно долго смеялся, а ты бесконечно долго на него пялился нечитаемым взглядом. Умиротворенно наблюдая за происходящим со своими собранными в хвост блондинистыми волосами, ты почему то походил на жирафа , такого спокойного, длинноногого и волшебного. Поднимаясь на цыпочках, я прошептала где то в шею: „Ты на жирафа похож.“ А ты заискрился вспышкой смеха щуря добрые глаза. Кто бы знал... Быть может все произошло именно тогда, со спокойным больным сердцем, смирившись будто со своим неизбежным предназначением... А сейчас мы просто смотрели на двух придурков, барахтающимися в фонтане с риском заработать пневмонию. Они смеялись как сумасшедшие. Да и не только они, казалось весь мир смеялся вместе с ними. И солнце, и опавшие листья, и птицы, и монетки со дна фонтана, и Татушки в своих песнях, и скрепки на одежде, и жвачки в рюкзаке. Мы с тобой тоже смеялись, помнишь? Как же... конечно помнишь, Ты и Я которые наслаждались стуком сердец и колес поезда смеялись как никогда. Тот день казался особенно громким. Шум проникал внутрь через глазницы и кожу вязким мазутом. Нам ничего не оставалось кроме как закрыть глаза и присоединиться к этому бесконечному смеху. Потом солнце вдруг замолкло, а вместе с ним листья и птицы, монетки и скрепки, Татушки и жвачки. Смеялись только мокрые шуты, внезапно разделившиеся на ещё 2 потерянные души. Одна из них черноволосая стройная пантера в рваных джинсах. Вторая- ободранная кошка в клетчатой как бабский плед юбке. Такие непохожие и в то же время так дополняют друг друга словно четыре разных куска пазла, насильно склеенные детской рукой. Смех играл на нервах скрежещущим карканьем ворон. Мазут окончательно выветрился. Ртуть наполнило тело по горло. Я тонула и задыхалась одновременно. Их губы двигались в ритм смеха но этого я уже не слышала. Казалось, я оглохла. Весь мир перестал звучать вокруг, отдаваясь далёкими вибрациями в голове. Если это было не предупреждение свыше, то что же тогда? Мы тотчас же должны были отвернуться, взяться за руки и убежать, убежать без оглядки, сломя голову в наш мир, в безмятежное лето, но чёртова осень не отпускала. Какая то неведомая сила сдерживала на месте и заставляло смотреть на четырёх демонов кишащих в адском фонтане. „Сковали ли нас чары?“, подумал ты. „Наложили ли на нас проклятие?“, подумала я. Мы замерли в ожидании взрыва и я, как в замедленном действии встретилась с Ней взглядом. Ободранная кошка со взъерошенными влажными волосами и закатанными рукавами мимолётно смерила нас взглядом. От её глаз веяло безразличием, а от тонких синеватых губ надменностью. Вопреки внешнему холоду, жара разлилась свинцом вдоль шеи к ушам и щекам. Возможно, мне всё померещилось, через мгновение безразличие сменившись насмешкой и сдвинутыми вверх бровями. Лёгкие покалывали от внезапного потока кислорода, а воздух вновь наполнился смехом. Наконец удалось освободить парализованные конечности, развернуться и уйти. Легкая походка создавала видимость свободы, но в глубине души оставался неприятный осадок. Жизнь казалась яблоком с откусанной червяками плотью. Глаза светили невинностью а сердца стучали глупостью и юностью. Мы дурачились и совершали ошибки. А эти ошибки стоили нам юности... и жизни. Юность нас простит. Юность нам всё простит, но мы её нет... Для нас это самая долгая осень. И эта осень станет для нас с тобой могилой. 4 октября 2004 мы умерли. Быстро и безболезненно сгнили наши сердца, потухли глаза в один миг, так и не дождавшись первого снега. Мы схоронились под опавшими листьями, среди замёрзших птиц, вишнёвых жвачек, скрепок и наушников. Наши тела не найдет полиция. А наши души превратятся в вечную молодость... или в ободранных кошек... с раскосыми глазами. Спокойный ноябрь стал для нас затишьем перед бурей. Рельсы остались позабытыми где то далеко в лето, когда жизнь ещё била ключом по венам, а юность стекала по запястьям. Мы стали никому не нужными дешёвками... Стали? Мы всегда ими были... По крайней мере, были нужны хотя бы друг другу. А потом умерли, в январе 2005 года... А декабрю мы обрадовались. Декабрь уничтожил все листья и оставшиеся птицы, заморозил фонтан вместе с монетками. Но мы радовались как дети... Декабрь нас поцеловал... Впрочем... не только декабрь... А снега всё не было... умереть бы до него... Зато был лёд, сползающий алмазами по козырьку автобусной остановки. Оторва сбивал их булыжниками, а кошка подбирала и непременно засовывала в рот, словно они могли в любой момент превратиться в леденцов... Лучше бы уж в барбарисок. Глупое зрелище, но я была не в силах оторвать взгляд. Она конечно всё замечала, но не подавала виду и, вероятно, наслаждалась этой безмолвной властью надо мной. Бессердечная сука и сердечная тварь. Весь декабрь пропал в прошлом, в сосульках и барбарисках что Она поглощала, бросая фантики куда попало. Я следовала за ней в поисках фантиках. Жалкое оправдание. Отвратительные Кiss что Она держала в своих надменных губах и могла скуривать пачками заставили меня возненавидеть её ещё больше. Щёки заалели Ненавистью. Ещё этот идиотский хрипловатый, скрежещущий смех. И взгляд полный бесконечности и пустоты... Интересно, взгляд оторвы был таким же когда смотрел на тебя?... День до точки невозврата мы провели на рельсах, отравляя горло и сердце пломбиром... „Нам бы мороженного“.... „Со вкусом Юности“... „?“ ... Неожиданный прилив эмоций отражался от наших лиц солнечными зайчиками и летом. „Знаешь, за день до смерти, N тоже ел мороженое и смеялся“... „Ты это к чему?“... „Да так...“ Скрепки смеялись пока мы гнались друг за другом, а ветер нежно вдыхал жизнь в лица... Жаль что наши лёгкие и глаза были слишком мертвы что бы почувствовать это... „Смотри, поезд!“... „Побежали за ним!“... „Мы сошли с ума и теперь нас никто не догонит!“... „*смех*”... Жвачки давно потеряли вкус растворившись в слащавую массу, но мы не торопились их проглотить. Ветер задул ещё сильнее пока мы бежали за поездом, всё вокруг слилось в одно огромное движущее пятно, а поезд казался огнедышащим пожирателем душ. „Ты слышал, проводник нам загудел?!“... „Обними меня, мне холодно...“ Мы остановились, но Юность улетела вслед за поездом и нам её уже не догнать. Теперь нас никто не догонит но и мы уже никого не сможем догнать. Так и будем передвигаться во времени и пространстве. Иронично, не так ли? „Мне холодно, давай умрём...“ „?“ ... „Домой говорю пойдём“... В тот вечер я долго глядела тебе вслед пока не растаял в декабре... Умер... А потом наступило 31 декабря. Ты куда то пропал, подох наверное после пломбира. А ведь ты вправду умер, и пломбир тут не причем. На рельсах было тихо, ветер не дул, а поезда убежали вместе с Юностью, даже не думая возвращаться. Наверное, я даже заснула ненадолго, доверившись наступившей тишине. „Есть прикурить?“ Резкое карканье вырвало меня из состояния сонного умиротворения. Я не курила, но всегда носила с собой выточенную из слоновой кости зажигалку (что ты мне подарил.) Тонкие длинные пальцы, державшиеся такую же тонкую и длинную сигару Kiss приблизились к огню. Глаза утонули в серой пустой бесконечность. Не было сил удивляться или возмущаться. Курение убивает, но мы рождены на этом свете чтобы умирать. И как бы это глупо не звучало, но только Жизнь заставляет нас страдать. В смерти нет страданий. Умереть значит уснуть. Тогда зачем ей противиться? „Хочешь?“ Молча взяв сигару, пальцы коснулись чужих и тело пронзило электрическим током. Я с ужасом обнаружила что её глаза ещё мертвее твоих и даже моих. Твои были глубокими, но тёплыми и понимающими как у щенка, а её были ледяными как у волка, пустыми как у рыбы и ленивыми как у кошки. Поднеся никотиновую трубку к губам, она больше не казалось противной, барбарисовый запах перестал казаться приторным, а глаза смягчились от дыма. Щёки запылали Любовью. Глаза напротив мне нагло лгали, а я им верила. Верила и медленно шла ко дну. Мы обе это понимали... Сердце колотилось бешено громко, тысячи моих сердец умирали и рождались, а кровь бурлила взрывая капилляры. Тишина нестерпимо давило, и только сердце гулко пыталось выбраться из внезапно замёрзшей груди. Она выдохнула противно сладкий дым мне в душу, пока я тонула в немигающих металлических глазах. Пальцы коснулись лица и я со сладким ужасом подумала что буду любить её всегда. Беспрекословно и безмолвно. Даже если этим обдолбанным безразличным глазам вздумается уничтожить вселенную. Даже если им прийдёт в голову убить меня... Холодные пальцы ползут к загривку и шея покрывается мурашками. Она наклоняется ко мне совсем близко, наши лёгкие дышат одним дымом. Её глаза лихорадочно заблестели Юностью, мои наверное тоже. Господи, какие у этой девчонки сумасшедшие глаза... Тело судорожно бьётся в конвульсиях, а сердце внезапно останавливается. Её пальцы сильнее сжимают затылок и холодный лоб прижимается к моему. Сумасшедшие очи закрываются и мучения наконец прекращаются. Наступило это мгновение, когда дыхание замедляется. И с каждым выдохом выпускаю весь свой запас кислорода. И всё замирает: сердце, лёгкие, и наконец мозг. И... Они больше не были надменными, её губы. Обветренные, спокойные и невыносимо горячие. Я простила им всё, и холод, и бессердечность, и барбариски, и дым от сигар. Я прощала ей всё заранее, даже то чего Она не совершала. Теперь мне понятно почему ураганы называют человеческими именами. Губы сметают все преграды, тысячи вселенных и сердец взрываются в наших закрытых глазах. Терпкий табачно барбарисовый вихрь проносится сквозь артерии, сердце оживает и слезинки стекают ртутью по щекам. Эти две секунды небытия... Юность возвращается... Птицы кружат над нашими головами огненным клубком. Бренные тела тлеют в адской агонии. Грешные губы вновь сливаются в порочной буре чувств, а сосуды истекают эйфорическим ядом. Любовь скапливается лавой внизу живота и я чувствую её разгорячённую плоть сквозь одежду. Теряясь во времени и пространстве, обвиваю её шею руками и мы падаем на землю, в бесконечную темноту. Прерывистое дыхание касается глаз, шеи, волос. Мы стали одной голодной плотью, одним возбуждённым сердцем. Где то неподалеку зажглись новогодние фонари. И клянусь, в тот момент мы стали вечностью... «Et mourir de plaisir» (в буквальном смысле умереть от удовольствия) Воздушная душа волочила за собой онемевшее тело, а из мёртвых глаз лился свет. Я не ощущала всего этого. Эта ли свобода, быть полностью независимым как от материального, так и от духовного мира? Душа наполнилась дымом, и мне уже никогда не избавиться от ощущения холодных пальцев и горячих губ. Господи, как всё просто, и зачем мы так тянули? Внезапно становится смешно, я начинаю смеяться. Лёгкие вибрируют и смех больно сдавливает горло. Последними остатками разума я всё ещё надеюсь что шум подхватит и подбросит в небо, вместе с замёрзшими листьями, на крыльях умерших птиц. Но смех безнадёжно разбивается об стены, а я всё ещё смеюсь, пытаясь взлететь. Кажется я схожу с ума... Ты тоже наверное сошёл с ума. Нет, ты точно с ума сошёл. Солнечный жираф с неожиданно смущёнными глазами. Счастливый идиот со светящимися блондинистыми волосами. Какие мы с тобой идиоты, сгорая в адском пламени, смеёмся над этим. Смеёмся демонам в лицо, потому что сами стали такими же. Потому что не боимся ничего и уже всё равно. Потому что мы давно мертвы. Потому что есть глаза и губы. Они вовсе не гордые, они блестят юностью и смеются... В январе было жарче чем летом. А снега всё не было... Дожить бы до него... Каникулы заканчивались и мы оба грезили об одном, побыстрее обжечься, сгореть словно Феникс дотла, переродиться в звезду, и так до бесконечности пока на небе не останется пустого места, а Млечный путь не сотрётся в космическую пыль. Или же стать Луной, нежно улыбаться в ответ живому гудению Земли, и в конечном итоге расплавиться вместе с ней в убийственных солнечных лучах... А может отчаявшись, сбежать от людей. Найти спасение друг в друге где нибудь в Стране Безмятежности. Обсыпать кровать ландышами и пустить друг друга по венам как героин. Позже, Огненнокрылый Кифарид заберёт нас в преисподнию а наши мёртвые тела найдут в объятьях цветов и наркоты. Интересно, Ей бы хотелось так умереть?... Сегодня наши истерзанные ожиданием сердца наконец найдут своё утешение. Я шла обхватив твои окольцованные пальцы ладонью, понятно уже кем подаренные. Рукава рубашек касались, нежно звеня скрепками, а мысли витали где то далеко. Наши души давно не принадлежали друг другу. Я думала о Ней а ты о Нём. Какой ужас, не правда ли? Находится рядом с человеком, с таким убаюкивающим сердцебиение возле виска, и в то же время думать о другом сердце, что бешено пульсировало, прижавшись к собственному. Быть может если мы также сцепились грудными клетками, то птицам изнутри удалось бы высвободиться и соединиться... Или разлететься в разные стороны, кто знает? Теперь уже неважно. Верные сердца растворились в январьском воздухе при виде Их. Задул ветер, неприятно щекоча за шиворот. И тотчас же перед глазами пролетели тысячи белоснежных бабочек с кошачьими глазами... Они померкли испугавшись ледяного взгляда внезапно появившегося оторвы. Ни один мускул на лице не дрогнул, но твои пальцы взволнованно шевельнулись в моей ладони. Я взглянула на Него с недоумением, но пустые бесконечные серые глаза сбили дыхание. Больные любящие сердца оказались сильнее деградирующего разума и мы улыбнулись... Как в последний раз... Кто бы знал... Мы улыбались в надежде растопить лёд, но в середине зимы это казалось маловероятным. В глубине души мы осознавали чем всё закончится, но просто никак не хотелось признавать это саднящее поражение. И вдруг взгляд напротив заострился... Сердца взмыли в небо и резко свалились на землю, разрываясь на части. Серый взгляд почернел, тысячи чужих стеклянных глаз окружили нас дьявольской аурой. Катастрофически не хватало воздуха. Судорожно вдыхая остатки кислорода, обнаружила с разочарованием отсутствие запаха барбарисок. Только дым наполняющий давно мёртвые лёгкие. И шёпот. Если бы сделать его человеком, то он обязательно будет со спутанными свисающими на трусливые глаза волосами. И с длинным чёрным смрадным языком... А мы всё так же стояли как в первый раз, в ожидании взрыва. И он наконец произошёл, но не так как мы ожидали. После тишины которая длилась, казалось, целую вечность, ужасный гром взорвал облака. На нас обрушились небеса. Я в отчаянии взглянула на неё, но холодные глаза отвергли, и я не смела приближаться к ним. Спазмы сжали горло и все звуки вокруг исчезли. Бледная, далекая как луна, Она медленно убивала меня своей пустотой, оставаясь всё такой же прекрасной... Мои губы нежно и жалко улыбнулись неосознанно шепча: „Koi no yokan” То самое необьяснимое чувство что вот вот влюбишься. Может, и не сразу, но это неизбежно... Я готова была броситься к её ногам, слезно умоляя улыбнуться мне в ответ. Надменные лживые губы изогнулись в отвратительной ухмылке. Шёпот превратился в резкий вихрь что болезненно хлестал нас оскорблениями „Горите в аду, педики проклятые!“ Они называли нас проклятыми, но их проклятья сильнее.. Внезапно земля выскользнула из под ног и я, было подумала что в самом деле чистилище разверзлось подо мной. Но ад был прямо здесь, над нами. Тысячи демонов свалились на нас, пытаясь стереть с земли. А смысл? Нас же давно нет... Сколько ещё суждено умирать? Эта смерть точно убьёт нас. Невыносимо громкий дьявольский хохот разрывал мозг ультразвуком. Мёртвые бесконечные очи наблюдали и смеялись. Этот смех до сих пор звенит в моих ушах. Я тоже улыбнулась окровавленными зубами. Щенячие глаза изливались слезами, сами того не ведая. Чёрные грачи с глоткоразрывающим воплем пронеслись мимо нас, отчаянно бьясь об потоки воздуха и я рассеянно разглядывала их крылья. Умирать совсем не хотелось. Всё ещё смеясь, я подползла к её ногам. Прижимаясь мокрой щекой к бледному колену, мысленно молила о помиловании. Но в этой преисподней не было места для молитв. Убогим душам нет прощения. Нога безжалостно ударила в живот и я окончательно вернулась на своё место в этом мире, в земную грязь. Господи, как же болит сердце. Бессердечная сука. А я сердечная тварь что не может даже злиться на неё. Как можно злиться на ободранную сероглазую кошку. Из кармана посыпались барбариски, такие дешёвые и безвкусные... Она тоже оказалась дешёвой... А её сердце таким безвкусным что даже черви откажутся сожрать его... Очнувшись, стало спокойно, души вырвались из онемевших тел. Слабая улыбка держалась на наших подбитых лицах, блондинистые волосы потускнели а пустые глазницы бессмысленно пялились в небо. Мы думали обо всём и ни о чём одновременно, и будто видели себя со стороны. Спереди шагал долговязый жираф с поникшем воробьем за спиной. Они были счастливы, но не Мы. А мы всё шли и шли вдоль рельс, не останавливаясь, не оглядываясь, в надежде забыть раскосые глаза и надменные губы. Начался снегопад. Это серафимы ревели от горя в небесах. А мы не плакали. Мёртвые не умеют плакать. Отчуждённые от всего мира, потерянные и опечаленные, мы успели вспомнить всё и ещё раз молча умереть от внутреннего сердечного кровопролития. «Потерянных не ждут Печальных не хотят Такие не живут Их топят, как котят» В забытом рюкзаке спутались наушники, вместе со скрепками. Новая непрослушанная кассета валялась на дне среди жвачек. Мы по прежнему молчали, но сгнившие глаза говорили сейчас больше, чем язык за всю жизнь. Снег оседал на ресницы, пока мы стояли на перроне и смотрели как в первый раз... Ты понял меня без единого слова... Nцатого января я заберу тебя с собой, иначе быть не может. И эта зима для нас, наконец закончится. Покрытая свежим снегом железная дорога станет для нас вечным домом. Мы ложимся на одну полосу. Окоченевшие тела сливаются с рельсами и только мёртвые глаза лениво моргают. Плакать нет сил, даже если хочется. И хорошо, пусть думают что умерли счастливыми. Уставшие очи закрываются и мы погружаемся в дремоту. Пусть мне приснится Она, а тебе Он... Это будет чудесный, вечный сон. «Зажмурься и умри Скажи, что ерунда Зажмурься и соври Что любишь навсегда» Где-то в далеке взревел поезд и тела вздрогнули. Нам не было страшно, но слёзы безостановочно текли с замёрзших ресниц. Интересно, под ресницами могут вырасти сосульки, как думаешь? Ты ласково моргаешь и ледяные тусклые волосы касаются моей щеки. Как жаль, я ведь люблю тебя. Отдавая себя другим, мы всегда неосознанно принадлежали друг другу, при этом оставаясь ничьими. В этот момент я полюбила тебя сильнее чем её. Ведь я подарила ей Себя, а ты мне Меня... Мы прижались ещё сильней в ожидании взрыва конца. "Завтра" никогда не умрёт, но нас там не будет. И мы наконец станем Юностью, но к сожалению так и не узнаем этого. А после смерти наступит бесконечное лето. Мы улыбнулись, пусть думают что мы умерли со слезами счастья на оживших карих глазах. Поезд прошел, и от нас больше ничего не осталось, кроме вишнёвых Эклипс, монеток со дна фонтана, мёртвых птиц и листьев. Нежно звенящих скрепок, кассет с песнями Тату. Двух окончательно мёртвых тел и конечно же Любви, бесконечно огромной ЛЮБВИ превратившей нас в Вечность. А лето 2004 было наполнено нездоровыми детьми с самой здоровой любовью на свете...