five years together

Возможно стоило сто раз подумать перед тем как соглашаться на переезд и, в итоге, отказаться. И возможно думать об этом стоит не сейчас, не спустя пять лет, когда уже на физическом уровне невозможно порознь. Не выживет без него, не в этой реальности и ни в какой более. Даже если захочет, зависима. Мысли хаотично блуждают; рой ос, что нещадно жалят до тягучей, острой боли, по венкам пускают яд, заставляя место укуса жечь. В этом случае – все тело. Анабель хмурится, потирая третий раз ту же тарелку. Чиста до блеска, но ей мало. все кажется и кажется, что белая поверхность грязная, липкая. Надо отодрать все, чтобы до хрустальных бликов. Сжимает в руках, до побелевших костяшек, посуду. Но как бы крепко не делала этого – соскальзывает и с звонким треском разбивается. В ушах пару секунд ещё звенит, пальцы подрагивают. Кусает верхнюю губы, оттягивая сухую кожицу. Пятая тарелка за неделю становиться лишь сгустком осколков на деревянном полу. Кажется скоро они начнут использования одноразовую посуду, что лежит в одной из шкафов на кухне. Опускается на корточки и мокрыми руками собирает крупные осколки, сразу выкидывает их в мусорное ведро. Остальное подметает и отправляет туда же. – Мы так скоро без тарелок останемся, – усмехается зашедший мужчина. Треплет по темной макушке женщины, что стоит спиной к нему. Как несколько лет назад, когда она вредничала. Такое невесомое касание, но теплое, родное. Окутывается ностальгией и грустная улыбка расплывается по лицу Аны. Ее мысли, воспоминания и, возможно, несбывшиеся ожидания снова берут контроль над ней. В последнее время она слишком задумывается о неправильности их совместной жизни. Каждую мелочь ковыряет, как ненавистный брокколи в омлете, что каждое утро вынуждена есть, потому что он приготовил. – Я какая-то рассеянная последнее время, – ели выдавливает из себя, разворачиваясь к мужчине. Устал. Весь его вид показывает это. она даже замечает новые морщины под глазами, у носа. Кажется не спал долго. Или уже забыла как он выглядит, вполне возможно. Видит его по утрам и вечерам, редко когда так вот – днём. Чтобы стоял совсем близко, дышал в шею, трогал не только бедра во время очередного короткого секса в гостиной утром. – Как на охоте? – снова через силу, по другому никак, не может. Все ещё влажной рукой, хватается за его руку, что с макушки переместилась на худое плечо. Эдакий редкий, жест доверия. Все, что осталось у них из былого – касания. Такие трепетные, родные, любимые. Рука в руку; ее холодная и его жёсткая, но теплая. Желание закрыть глаза и забыть кто они, где они, накрывает. И Ана позволяет себе, пока слушает хриплый, тихий голос. Не сказать, что является сторонником такого рода занятий, наоборот – слишком дико для нее. Но никогда не мелькала и тень намерения переубедить Джона. Если хочет, пускай, не ей отвечать за это. Не считает время, не знает сколько так простояли, за спокойным монологом охотника, но это отнюдь не имеет значение. Важность находится в эмоциях, прожитых будто заново, как в самом начале. Так правильно, невинно в какой-то степени и успокаивающе. Напишет этот момент на пожелтевшем полотне, и закинет к остальным, чье место на чердаке. Редкое увлечение, такое же как и проявление их любви, если она ещё осталась в каком-то уголке этого дома. Кажется Анабель разучилась держать кисть; мазки слишком большие, размытые, но она продолжает и продолжает, портит холст, вместо того, чтобы сделать из него вновь что-то прекрасное, за что когда зацепился ее мужчина. – Сделаю тебе накидку из их шерсти, – итожит весь рассказ, который, честно, пролетел мимо ушей. Пора прекращать пропадать в своих мыслях. Анабель даже не знает о каком животном шла речь. Просто размазано кивает и отпускает чужую руку. Так и стоят, ожидая ещё одно слово друг от друга. По детски – «я не заговорю с тобой, пока ты не заговоришь со мной». И никто не сдается, играют в молчанку, смотря друг на друга. Неприятная тишина, будто из любимой книги оторвали важную страницу и не хотят на место приклеивать. Слова не проронит никто. Мужчина обходит стоявшую перед ним, идёт в спальню, чтобы наконец-то смыть с себя эти, почти, три дня в лесу и отдохнуть. Поспать, в тепле, рядом с рыжей. Ана кивает сама себе, каким-то мыслям своим. Медленно возвращается к умывальнику, чтобы набрать чайник. Джон точно захочет потом кофе. Будет жаловаться, что не смог поспать снова, а она будет с улыбкой слушать привычное ворчание. Без каких-либо бабочек в животе или искр, что метают глаза каждый раз при виде мужского лика. Обыденная улыбка, адресованная ему, но не более. Нет ни сил, ни желания по особенному проявить интерес, которого нет, который угас с каждым днём всё больше и больше, с самого начала. Свеча, таяла из-за пламени, пока не превратилась в уродливый сгусток воска, прилипший к столу. Так же как и она к мужчине. Неприятно осознавать свою зависимость, когда ее не должно априори быть. Невозможность уйти заставляет проглатывать кислый ком досады и молча терпеть вопли сердца, которое скоро перестанет что либо ощущать. Ну кто же знал, что отсутствие чувств может привести к взрыву поярче, чем когда они все ещё покрывали мурашками кожу. Включает плиту, ставит чайник и ждёт. Грызет свои губы, постукивает пальцами по деревянной поверхности стола, прожигая дыру в нем. Она так правильно смотрится на этой кухне, подходяще. хочется нарисовать этот момент, чтобы навсегда-навсегда. Джон снова усмехается. Душ занял не так много времени. Вполне достаточно, чтобы прийти как раз к моменту когда горячий кофе уже разлит по кружкам. Она его ненавидит, но все равно пьет каждый раз, составляя компанию. Не приближается, а, опираясь плечом об косяк двери, наблюдает за плавными движения своей женщины. Несмотря на безжалостные года, она все равно сохранила свою грацию, в которую в первую очередь влюбился. Никакие балерины иль дамы высокого статуса с изящными манерами и движениями не сравняться с его Анабель – той, что кажется ему хрупкими цветком, неестественно плавно поддавшись ветру. Такой чистый, сорванный его грязными руками, засохший, но любимый. Даже если уже не скручивается крепкий узел в грудной клетке от ее улыбки, даже если кожа не кажется такой мягкой, а глаза столь прекрасными. Он все равно будет смотреть на нее как на свою женщину, на хозяйку этого дома и свою. Его маленькое счастье. – Земля вызывает Джона, – щелкает пальчиками перед его лицом. За думами не заметил как она подошла столь близко, что его дыхание ложится на ее лоб. Неловко улыбается и подходит вместе с ней к столу. Садятся рядом друг с другом. – Ты сегодня, – начинает, пытаясь подобрать слова. – такая особенная, – тише заканчивает. – Ты уже говорил это перед тем как уйти на охоту, – снова кусает губы, затем облизывает. – Спасибо, – добавляет с той же интонацией. Джон поднимает на долю секунды уголок губ и затем отпивает. Кофе приятно обжигает язык, который хочется вырвать. И себе и ей. Агрессивное желание, но оно ему тоже кажется правильным, потому что неприятно царапается внутри, как рыжая мебель и пол. Все как должно быть, так правильно, но горько-обманчиво. Прикрывает глаза и делает глоток за глотком. Пусть горло горит так же, как и его внутренности от собственной желчи. И от ее тоже. Касается, почти невесомо, ее руки, что так и остаются греться об кружку. Она выпьет этот кофе холодным, позже, когда его не будет рядом, глотая параллельно и свои слезы. Он знает, что она плачет. Внутри, снаружи, в одиночестве, с рыжей у ногах. Знает и предпочитает молчать, чтобы не вдаваться в подробностях причины рева. Это уже будет неправильно. Все, что рушит его маленькое счастье – неправильно. Анабель привыкла. Это уже вошло в обыденную рутину, в ее зависимость. Подносит его ладонь к губам и целует. Коротко, сухо, но оставляет маленький влажный след на руке, после чего отпускает вновь её. Хоть даже и вечность придется держать эту руку, она будет так же вечность сторонится ее, чтобы не душила так сильно. Чтобы не тушила фитиль, который ели догорает. Подольше вдали от него – больше чувств, но если врозь – труднее существовать. Привыкла к теплу, к грубым рукам на своих бедрах и ненавистном брокколи по утрам когда Джон остаётся дома.