Я, 6L%дb, клянусь

Уэ́нсдей Аддамс прекрасно знала о себе несколько неоспоримых фактов. Или, вернее сказать, думала, что знала, до встречи с Тайлером Галпином.

      Во-первых, она – садистка. О, безусловно, ей определённо нравилось причинять людям боль или мучить их.       Во-вторых, она яростно ненавидела, когда кто-либо пытался контролировать её, загонять в рамки или диктовать свои правила. Но при этом сама получала мрачное удовлетворение, манипулируя другими ради собственной выгоды.       В-третьих, Уэ́нсдей убеждённо считала себя аромантиком. Никто – ни одна живая душа – никогда не вызывал в ней ни тени того сентиментального интереса, о котором твердят глупые книги, фильмы и воспевают слащавые песенки. Она считала саму концепцию романтики утомительной и нелепой, а окружающих – в массе своей слишком скучными и примитивными, чтобы всерьёз заслуживать её внимания.       И, наконец, Уэ́нсдей искренне полагала, что асексуальна. Она не испытывала ни малейшего намёка на физическое влечение, не видела смысла в этой шумной и липкой суете, которую другие называли страстью. Не чувствовала и потребности решать эту «проблему» самостоятельно ни разу за все шестнадцать лет.       А затем просто случился Тайлер Галпин – обычный мальчик-бариста из захолустного городка, с неуклюжей улыбкой и слишком добрыми глазами орехового цвета. И с этого самого момента всё, в чём Уэ́нсдей была так непоколебимо уверена, начало медленно и неумолимо трещать по швам, рассыпаясь, словно карточный домик.

***** *** *****

Поначалу это не имело ни малейшего значения. Не было повода для волнения или серьёзного беспокойства. Не более чем ещё одна деталь в мрачном пейзаже её жизни.

      Но!       Потом она заметила странную перемену в себе, ту самую, что медленно и неумолимо пробуждала давно атрофированные, казалось бы, навсегда чувства. Мысли о Тайлере заставляли чёрное, привыкшее к покою сердце в груди пропускать неожиданные удары, а в животе что-то трепетало, стоило только наткнуться на него взглядом.       Он был милым. Нежным. И, самое главное, замученным.       Под всей этой притворной, натянутой нормальностью Уэ́нсдей безошибочно распознавала боль, отголоски пренебрежения со стороны отца и тихое, однако всё ещё живое горе от потери матери. Она никогда не заговаривала с ним об этом, не задавала вопросов, но Уэ́нсдей – это не что иное, как сама проницательность. Она видела его насквозь, а Тайлер, в свою очередь, видел её. В общем и целом, он понимал «Барби Мрачного Жнеца» лучше, чем кто-либо.       Затем Уэ́нсдей с удивлением обнаружила, что и её асексуальность стала давать трещины. Периодически. Вдруг возникало желание, чтобы мужские губы – нет, лишь его губы – прикоснулись к бледной коже. Ей начинало хотеться поцеловать его. Невинная, почти детская, но оттого не менее жгучая потребность получить даже самый жалкий дюйм физического контакта.       Весь такой сладкий. Такой нежный. Хороший.       Пока не случилось то, что случилось.       Видение…       Она увидела его, всего в крови, без рубашки, тяжело дышащего над телом последней жертвы, испускающей свой предсмертный вздох.       И Уэ́нсдей убежала. Конечно же, она это сделала. Тайлер… Тот, кто стал ей откровенно небезразличен. Тот, кто изменил её, оказался тем самым монстром. И теперь она чувствовала себя преданной, злой и виноватой перед Ксавье за то, что несправедливо обвинила и посадила за решётку.       Однако, оглядываясь назад, можно было смело заявить: увиденное в том припадке стало катализатором всего дальнейшего.       Потому что позже той же ночью Тайлер приснился ей. Сон Уэ́нсдей с жестокой точностью повторял истинные события, произошедшие с доктором Кинботт, и она проснулась, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. По телу прокатилась волна возбуждения, подобного которому она никогда не испытывала. Её будто облили керосином и подожгли изнутри. Тайлер и раньше интриговал, но, узнав, кем он является на самом деле, отныне он заинтересовал её во сто крат сильнее. В нём открылась новая, тёмная и невероятно притягательная… глубина.

***** *** *****

А после она схватила его, намереваясь пытать. И весь её мир окончательно перевернулся с ног на голову.

— Я умоляю тебя, пожалуйста!       Слёзы в ореховых очах, животный страх, лязг цепей и затруднённое дыхание. Боже… как он дышал. Каждый выдох был свистящим и влажным.       Это был первый жар, что прошёл сквозь её холодную плоть. Первый сексуальный опыт, рождённый не из нежности, а из жестокого любопытства. Первый болезненный импульс между ног, сводящий с ума. «Срань господня», – подумала она, ощущая, как и её собственная грудь быстро вздымается в такт его.       Уэ́нсдей наблюдала за ним, заворожённая всем, что он собой представлял в данный миг – смесью подлинного страдания и искусной, лживой манипуляции.       Она была уверена, что испытывает лишь физическую потребность, желая с силой прижать свои губы к его. Уверена, что всё сводилось к элементарной биологии. Однако это было ничто по сравнению с опьяняющим чувством власти, которое охватывало её, когда она причиняла ему боль. Не слишком сильную, чтобы окончательно сломать, но достаточную, чтобы его дыхание сбилось с ритма, превратившись в серию коротких вздохов, а глаза наполнились солёной влагой и покраснели.       Разумеется, существовала вероятность, что Тайлер – блестящий актёр. Однако это не лишало Уэ́нсдей удовольствия наблюдать за его гримасами. Даже добавляло интриги. Побуждало желать причинить ещё больше мучений, методично стирая слой за слоем фальшь, пока из-под этой маски не проступит что-то настоящее. Пока она не увидит подлинного Тайлера.       Уэ́нсдей была настолько переполнена этим коктейлем из азарта и отвращения, что на мгновение даже застыла. В голове пронеслись образы: как она грубо раздвинет чужие крепкие бёдра, засунет руку ему в штаны и с силой сожмёт естественную выпуклость у него между ног. Ей хотелось запрокинуть его голову назад и вновь впиться поцелуем, но на этот раз так, как подсказывал ей инстинкт: яростно, грязно, с болью. Искусать его губы и язык до крови, доведя до нового приступа рыданий. До такого отчаяния, чтобы он умолял, захлёбывался слезами и целовал её в ответ. — Уэ́нсдей, – произнёс Тайлер дрожащим, сорванным голосом, его глаза так очаровательно блестели в тусклом освещении сарая, – пожалуйста, не делай этого. Я не монстр.       Уэ́нсдей чуть не рассмеялась – сухой, короткий выдох, полный презрения. — Я видела тебя, ты знаешь… – сказала она, медленно сокращая расстояние между ними. – Нависающего над доктором Кинботт… Всего измазанного в её крови. – Она остановилась в паре дюймов от него, внимательно изучая до ужаса убедительное в своей мнимой невинности лицо.       А моментом позже, наклонившись к самому его уху, добавила: — …и ты был прекрасен, – прошептала она едва ли не благоговейно, словно делилась самым грязным и сокровенным секретом, о котором никто на этой злосчастной планетке не мог даже догадываться.       На долю секунды затуманенный взгляд Тайлера прояснился, и Уэ́нсдей могла лицезреть в нём неподдельное удивление и замешательство. Всего лишь миг, и всё же она его поймала. Увидела крупицу подлинности в этом спектакле. И в то же мгновение пристрастилась, стала зависимой от этой извращённой, но так подходящей им игры. Её главное условие заключалось в том, чтобы вытягивать из него эти крохотные и столь бесценные частички честности.       Ничего не способная с собой поделать, Уэ́нсдей ухмыльнулась подобно акуле, почуявшей кровь. — Уэ́нсдей, я не понимаю, о чём ты, – невнятно пробормотал он. — При других обстоятельствах мне, вероятно, было бы плевать, – холодно констатировала она. – Однако так уж сложилось, что ты умудрился навредить тем, о ком я, на удивление, забочусь.       Уэ́нсдей подняла электрошокер. Мерцающий синий огонёк на контактах отразился в его расширенных зрачках. Тайлер испуганно дёрнулся, пытаясь отодвинуть голову от устройства, но цепи натянулись, мешая ему. — Уэ́нсдей… Уэ́нсдей, прошу, не…       Не слушая, продолжая неумолимо надвигаться, Уэ́нсдей вознамерилась сделать это. Прежде чем полиция остановит её. Прежде чем офицеры ворвутся в сарай, заломают ей руки и затащат в служебную машину.

***** *** *****

В полицейском участке же Тайлер остановил Уэ́нсдей прямо у выхода.

      Он выглядел таким грустным… таким безвинным. Прямо-таки ребёнок с плаката, демонстрирующего измученную жертву.       И Уэ́нсдей даже могла бы поверить. Ровно до того мгновения, пока он не открыл рот и не взорвал её мир в который раз… — Каково это? Проигрывать.       Уэ́нсдей отчаянно боролась с улыбкой, что с каждым последующим его словом пыталась растянуть вишнёвые губы и исказить её извечную бесстрастную маску. Она сжала челюсти, изо всех сил стараясь сохранить так называемый «покерфейс». — Поначалу… – шаг за шагом Тайлер приближался, сокращая дистанцию между ними с пугающей неторопливостью. – Я пробуждался голым… весь в крови… и ничего не понимал…       Что ж, Уэ́нсдей потребовалась вся её хвалёная непоколебимость, чтобы не дать дыханию сорваться в прерывистый, тяжёлый стон. Чтобы не дать воображению прорисовать каждую деталь: холод промёрзшей земли, липкую свежесть крови на медовой коже, аромат медной паники в воздухе. И, наконец, чтобы не уступить алому соблазну, не погрузиться в него с головой. — Звук их криков, ужас в глазах… Это был настолько осязаемый, первобытный страх, что я буквально мог ощутить его прекрасный вкус…       О да, она хотела бы попробовать его на вкус. В тот же миг ей захотелось лизнуть его шею, провести языком по пульсирующей вене, заставить слёзы стекать по самодовольному лицу, чтобы узнать, насколько солёное отчаяние может быть сладким. Хах, она была просто в восторге от этой идеи.       Очарована собственными тёмными желаниями, которые озвучил кто-то другой.       А затем Тайлер схватил её, притянув так близко, что она ощутила тепло его тела сквозь одежду. Он прошептал ей на ушко последнее, исчерпывающее предостережение о том, что грядёт. Бабочки, трепыхавшиеся в её животе, превратились в нечто большее, жгучее, опасное и рвущееся наружу, а непроизвольный вздох вырвался, будто из неё выкачали весь кислород. И вот он… отступил, с лёгкостью вернув себе облик несчастного пострадавшего. Уэ́нсдей же осталась стоять на месте, застыв, словно надгробный камень. Сердце бешено колотилось в груди, пока она безнадёжно пыталась вспомнить, как сделать, чёрт возьми, столь необходимый сейчас глоток воздуха.

***** *** *****

Даже в своих самых безумных и изощрённо мрачных фантазиях Уэ́нсдей не могла представить, что однажды ощутит нечто подобное. Не говоря уж о том, что его источником станет какой-то мальчишка.

      А после некоторое время спустя в видениях появилась Мэрилин. И юная Аддамс вновь испытала неизвестные для себя доселе чувства. Не такие, как до этого. — Тайлер, милый, сделай мамочку счастливой и заткни, наконец, эту дрянь.       Так в её жизни случилось первое подлинное отвращение на физическом уровне. Оно накатило внезапной эфемерной волной, столь яростной и плотной, что Уэ́нсдей едва не вывернуло наизнанку. «Милый? Мамочку?» — Тайлер, ты же сделаешь для меня всё что угодно?       И в ответ внутри неё снова вспыхнул импульс – смесь презрения и раздражения, слепого и резкого, как реакция быка на движения тореадора.       Однако вишенкой на этом омерзительном торте, последней каплей, переполнившей чашу её и без того бездонного терпения, стал жест. Рыжая карга дотронулась до Тайлера. Торнхилл взяла его лицо в свои ладони, с нежностью погладив по щеке, и стало ясно – это далеко не первый раз, когда к нему прикасались подобным образом.       Одно лишь это видение рассказало Уэ́нсдей больше, чем все предыдущие. О том, что Мэрилин чувствовала себя абсолютно комфортно, делая это. О том, что она считала себя вправе притрагиваться к нему везде, где заблагорассудится её ничтожной душонке.       И хоть Уэ́нсдей полностью отдавала себе отчёт, что сейчас рядом с этой женщиной стоял ненастоящий он.       Она действительно понимала это.       И тем не менее сам образ и порождённая им мысль прожигали её сознание другим, куда более жутким пониманием. Видение было настолько отчётливым, таким очевидным, что она вновь ощутила во рту привкус подступающей желчи. Ей захотелось самой установить над ним контроль, но лишь затем, чтобы направить эту силу на то, чтобы он жестоко, медленно разорвал эту невежу в клочья.       Уэ́нсдей всем сердцем желала, чтобы вид не её рук на груди и лице Тайлера канул в небытие вместе с самой Торнхилл… Гейтс – или как она там себя именует.

***** *** *****

Теперь она стоит перед ним – под полной луной, истекающая кровью, хромая и измученная до предела.

— Ты как таракан.       Тайлер зашёл слишком далеко, ведомый волей Лорел. Однако Уэ́нсдей бы солгала, если бы сказала, что ей не всё равно.       Он резко подходит, хватается за лацканы форменного пиджака и притягивает её к себе. Его глаза на мгновение вспыхивают знакомым голодом и тоской, отражая бездну в её собственных очах. Но этот взгляд лишь разжигает в ней ответное, яростное желание. Этот красивый, уставший парень, с которым она столь банально познакомилась в кафе, с мягкими кудрявыми волосами и ореховым взглядом, который изначально ничего не знал о печально известной Уэ́нсдей Аддамс и её внутренней тьме.       Прежде чем монстр успевает вырваться наружу, прежде чем Тайлер успевает сделать что-либо вообще, она ловит его лицо и втягивает в неистовый, жестокий поцелуй.       Он издаёт сдавленный, удивлённый стон, его руки инстинктивно упираются ей в плечи, пытаясь оттолкнуть, но Уэ́нсдей держит мёртвой хваткой, вжимаясь в него всем телом. Они сцеплены, пока лёгкие не начинают гореть от нехватки воздуха. Отстранившись на дюйм, она тут же прижимает его к ближайшему стволу дерева, кора впивается ему в спину.       Тайлер задыхается, пытаясь что-то выговорить, однако Уэ́нсдей больно сжимает его подбородок и снова погружает свой язык ему в рот.       Он вздрагивает всем телом, колени подкашиваются. Тайлер рефлекторно ищет в ней опору, наклоняясь, пока они не оказываются на одном уровне. Именно так, как ей и было нужно: не придётся вставать на цыпочки. Вот так, всё правильно. Она предпочтёт эту жестокую близость, эту борьбу чему угодно. Только бы он был рядом. Чтобы она могла смотреть прямо в эти глаза. Его губы так близко, что она чувствует его сбивчивое дыхание — но вместо ещё одного поцелуя он замирает. — Уэ́нсдей, – хрипит Тайлер, и его голос звучит разбитым, уничтоженным. – Уэ́нсдей, что ты делаешь?       Она откидывает его влажные от пота кудри со лба, прижимаясь к нему своим. — У меня есть вопрос, – произносит она на выдохе, хватая его за подбородок, чтобы быть уверенной – он не сможет отвернуться. – Вы с ней трахались?       Тайлер ошеломлённо смотрит на неё, дыхание замирает у него в груди. Не получив мгновенного ответа, Уэ́нсдей прижимается к нему ещё теснее – торс к торсу, грудь к груди, стирая последние крохи пространства между ними.       Она в очередной раз припадает к нему губами цвета спелой вишни, а её ладони скользят вниз по его напряжённой спине, ощущая каждый мускул, пока он не вздрагивает от прикосновения ледяных пальчиков. — Торнхилл трогала тебя? – её вопрос шипит прямо у его приоткрытых губ, рваное дыхание обжигает кожу. – А? Она прикасалась к твоему лицу? К шее? К твоей груди?       Но Тайлер не отвечает, упрямо молчит. Безнадёжный, заплаканный взгляд вернулся, и на этот раз страх в нём настоящий. Она знает – всё реально. Она может признать это вслух. Как будто он способен стать ещё более завораживающим… И вот он здесь. Выглядящий в стократ, нет, в тысячу раз великолепнее с подлинным ужасом на лице. Это так прекрасно и так трагично, что Уэ́нсдей просто не в состоянии насытиться этим зрелищем. — Мне уже известен ответ, Тайлер. Я просто хочу, чтобы ты сказал «да». — С чего вдруг тебя это волнует? – он еле выдавливает из себя слова. — Ответь на вопрос, – её голос твёрд, как сталь. – Она трахает тебя? Да… или нет.       Его губы дрогнули, но ничего не произнесли… Впрочем, упрямое молчание – уже само по себе красноречивый ответ. — Мне нужно идти, – наконец выдыхает он, когда оба готовы признать эту горькую правду. – Я должен идти… Она ждёт…       Уэ́нсдей настойчиво целует его в щёку, неторопливо двигаясь губами к уху: — Ш-ш-ш, останься со мной. Останься.       Тайлер издаёт страдальческий звук, похожий на сдавленное хныканье. — Не могу, – в его голосе слышатся слёзы, – я не могу… Мне нужно… Нужно ид…       Не теряя ни секунды, Уэ́нсдей ловко вклинивается бедром между его ног и начинает толкаться – неспешно, но настойчиво, дразнящим ритмом вызывая волну тепла.       Тайлер задыхается. Дрожь прокатывается по всему его телу, подобно цунами. Глаза закатываются под веки. Ноги и вовсе не выдерживают, и он начинает сползать вниз по стволу, пока Уэ́нсдей не обхватывает его за талию, удерживая, помогая мягко опуститься на ковёр из листьев. А затем, чтобы пресечь любые мысли о бегстве, решительно седлает его бёдра. — Останься. Останься здесь… Со мной, – шепчет она, словно заклинание. — Уэ́нсдей… Уэ́нсдей, я не могу… Я должен… Мне нужно выполнять, – она отчётливо чувствует горячую влагу на своей шее, там, где прижата его щека.       Уэ́нсдей касается губами солёных дорожек, а Тайлер просто плачет, и его тело бьёт мелкая дрожь. Она едва ли не стонет, прижимаясь к нему ещё сильнее.       Прекрасно. Список неоспоримых фактов пополнился: она не только садистка, психопатка и аромантик, но и, судя по всему, у неё обнаружилась склонность к дакрифилии. — Уэ́нсдей, – умоляет он, – она моя хозяй… Я…       Уэ́нсдей отстраняется и резко впивается зубами в давно манящее её адамово яблоко, ожидая крика. После лижет укушенное место, словно извиняясь, посасывает и покрывает всю его шею и лицо целой россыпью коротких, нежных поцелуев. — Ты мой, – шепчет она ему на ухо, и её голос низок и властен. – Теперь ты принадлежишь мне, и я приказываю тебе оставаться здесь, как хорошему маленькому Хайду, который слушается своего хозяина. — Она рассердится, – из последних сил сопротивляется Тайлер, – снова сделает мне больно. — Никто не причинит тебе вреда, кроме меня, – Уэ́нсдей твёрдо произносит эти слова, и в них нет ни капли сомнения.       Он вздрагивает и отчаянно прижимается к ней, ища защиты. — Обещаешь? — Я, блядь, клянусь.

КОНЕЦ.