Атомград-29

Город незаметно вырос за окнами. Только что была однообразная до зубной боли пустыня, но после КПП сквозь песок стала пробиваться редкая поросль заброшенных развалюх. Потом как-то незаметно эти хибары вытянулись вверх. Оделись в бетонную броню, сползлись поближе друг к другу чтобы противостоять гнетущей окружающей действительности. И вот уже четверка катилась сквозь лабиринты спальных районов. Безликие жилые клоны, в любой стране постсовка таких фавел миллион. Мозг судорожно пытался сложить разрозненные осколки в знакомые с детства виды. Серые панельки, круглосуточный ларек, колдырик с кульком свесил голову между ног на ступенях. Куцая рябинка, бабки на покосившейся скамейке у подъезда, одинокая бочка кваса… В них вроде личинки на дне ползают, это всем известно. Все по отдельности было похоже на родные места, но вместе никак не собиралось. У Гриши даже голова начала болеть от напряжения. Слишком много мертвых пустых окон было в атомградских многоэтажках. А у бабок в темноте как будто даже глаза горели, как у их кошек. Какой только жестяк не привидится на ночь глядя, бррр. Гриша склонил голову влево, поплевал и передернул плечами. Пока въезжали в город, уже стемнело. Как-то слишком быстро, наверное это приколы местной атмосферы. Или над ними разверзлась озоновая дыра? Ну дыра здесь это однозначно. Редкостная. Все кругом утонуло в синих тенях. Гриша опустил стекло и впервые за день почувствовал что-то отдаленно напоминающее прохладный ветерок. Пахло концом лета: остывающим асфальтом, ночной свежестью и далеким костром. С дедом на даче они всегда жгли Последний Костер перед отъездом в город, в школу. Собирали со всего участка мусор, засохшие ветки и листья. Огонь получался пионерский, как говорил деда, до самого неба. В углях потом пекли молодую картошку, с солью и маслом от соседки, у которой была всякая живность. Пища богов. Потом они собирали с дедовской клумбы букет в школу. Пушистые как львы георгины или остроконечные гладиолусы. Их бутоны напоминали Грише острия пик из фильмов про средневековье. Он снова часто заморгал. Утерся ладонью. Долбанный ветер, надул в глаза ссаный мусор. В некоторых окнах все-таки загорались обманчиво уютные оранжевые огоньки. Не все видать заброшено. Но над болотами в сказках тоже много чего призывно мигало, а потом пойдешь за таким свечением и пиздец. Только трясина над твоей тупой головой с чавканьем и сомкнется. А кости потом перегниют и станут торфом. Вроде с динозаврами так и получилось? Или это удел всех лохов, которые падают в болота? Отец свернул во дворы. Машину закачало на ухабах, и Гриша приложился лбом о дверь. Да твою ж налево! Он с шипением потер место ушиба и угрюмо уставился в окно. Похоже даже дороги тут были против людей. Ямы поменьше собрались в мегаколдоебину, которая могла бы заглотнуть и машину. Но прежде чем это случилось, четверка затормозила. В обе стороны над ними нависала необъятная девятиэтажка. Свет фар выхватил из темноты облезлую вывеску “Вход во Фронт Внутренней Борьбы с другой стороны”. Отец заглушил мотор, и машина погрузилась в темноту. Только над дверью подъезда агонизировала лампочка, да еще окна некоторых квартир светили зеленовато-голубым. Как фосфоресцирующие игрушки, которые надо "заряжать" у лампочки, а потом смотреть, как они медленно гаснут в домике из ладоней. Радио заткнулось, и повисла тягостная тишина. — Вот и приехали. Не прошло и полгода. — мамин голос был фальшиво жизнерадостным. Гриша внутри скривился от ее жалких попыток сгладить ситуацию. — Второй этаж, квартира 18. Ключ под ковриком. Начинайте разгружаться да побыстрее. — голос отца проехался по ушам наждачной бумагой. Гриша только этого и ждал. Не успел батя договорить, как он уже схватил рюкзак за лямки и выскочил из машины. Куда угодно из этой сраной консервной банки, а то он уже задыхался там. — А ну стоять! Помогать не собираешься? — полетело вслед кирпичом. — Серёжа, ну что ты… Он сейчас только посмотрит и спустится обратно. — Вечно ты его защищаешь! Вот и растет убогий мамкин соплежуй… Продолжения Гриша не услышал. Схватился за ручку подъезда, как за спасательный круг. Дверь скрипнула и отрезала его от родителей, оставляя в полном мраке, хоть глаз выколи. Он вдохнул сырые холодные миазмы подъезда. Господствовал запах котиков, который дополнял тонкий аромат застарелых бычков. Гриша на ощупь двинулся, выставив руки вперед. Почему лампочки никогда не горят в панельках? Духи этих домов явно не любят свет. Под ногами мерзко захлюпало. Кеды врезались в лестницу, и он чуть не полетел носом вниз, но в последний момент чудом уцепился за перила. Поднялся на один пролет наверх. Там в окно уже долетало судорожное мерцание отходящего в мир иной уличного фонаря. Гриша разглядел обшитые облезлым дерьмантином и рейкой двери на первом этаже. Одна из них была грубо заколочена крест-накрест. Дом, милый дом. На потолке чернели скрюченные обугленные трупики спичек. Кто, как и главное зачем их туда лепит? Между этажами его встретила вечная банка нескафе, забитая окурками. Ее кривые заточенные края злобно подмигивали в нервном свете. Нет уж, спасибочки, трогать он ее не будет. Как-нибудь обойдется без столбняка. Хотя вот интересно, от столбняка сейчас можно умереть? Гриша поднялся на второй этаж и осмотрелся. Из-за дверей слышался глухой гомон телевизора. Если закрыть глаза, можно представить что он все еще в Екатеринбурге. Вот сейчас из квартиры напротив выйдет тетя Рина с подносом домашнего овсяного печенья. Зайдет к ним, чтобы сыграть партейку в дурака или лото. Под сиреневой лампой на кухне они попьют чаю, а потом Гриша заснет под мерное тиканье дедовских часов с шишками-гирями… Он сжал кончик языка зубами. Открыл глаза. Еще одна заурядная дверь с криво прибитыми железными цифрами “1” и “8”. Приехали. Гриша подцепил ногой придверный коврик, под ним звякнуло. Он нехотя присел и морщась от отвращения ухватил связку из трех ключей. Дураку понятно, что столбняк — это самое безобидное из того, что тут размазано по полу. Гриша вздохнул и сунул на шару один из ключей в замок. Тот провернулся с натугой. Очевидно, что тут никого не было очень давно. В прихожей его встретил затхлый запах пыли. Воздух словно стоял внутри квартиры, не пересекая ее границ. Наверное никто так давно им не дышал, что он забыл, что такое диффузия. Гриша щелкнул выключателем и прошел внутрь, не разуваясь. Полы к их приезду тут явно не намывали, так что норм. Квартира оказалась какой-то крохотной. Он словно цеплялся рюкзаком за стены. Но к удивлению совсем пусто внутри не было. В прихожей стояло трюмо с тремя зеркалами, створки были приоткрыты. Гриша подошел и заглянул внутрь. Там он увидел свой испуганный глаз, запертый в зеркальном лабиринте и отшатнулся. Пошел дальше по квартире, оставляя за собой включенный свет. Время изгонять тени из углов! Во всех комнатах ему встречалась базовая мебель: обшарпанный стол с табуретками и стульями в кухне, советский гарнитур с неплотно закрывающимися скрипучими дверцами. Чудовищного вида газовая плита, навевающая мысли о крематории. Сложно было понять, кто тут жил до них: с одинаковым успехом это могла быть какая-нибудь безобидная бабулечка, а могла быть и многодетная татарская семья. Магия панелек, всех приведет к общему знаменателю. Гриша выглянул в голое без занавесок окно кухни и отпрыгнул, как ужаленный. Прямо под окнами стояла родительская машина, загороженная кустистым деревом. Не хватало еще, чтоб его спалили. Он сунулся в ванную и разглядел под потолком небольшое окошко, выходившее на кухню. Еще одно такое же отверстие обнаружилось напротив. Вело оно, видимо, в туалет. Воистину, инженерная мысль не знает границ. Зачем оно тут, налаживать контакт в семье? Пока один на толчке, второй ему из душа показывает фигу в окошко? Дальше по коридору шла маленькая вытянутая комнатушка. Односпальная кровать с голым матрасом на потертом ковре, вдоль стены книжный шкаф и стол из дсп, деревянный стул весь в царапинах. Гриша глянул на полки. Пустые и пыль толстым слоем. Только внизу стоял такой же замызганный пузатый телевизор. Шнур с вилкой жалобно свисал вниз. Телек оставили, ну, что сказать, кучеряво. Хотя кому нужно такое древнее говно? Он небось еще радиоактивный. Гриша поднял взгляд. На стене виднелась пара дырок, под ними обои были чуть светлее. Что-то тут висело, но по силуэту было не понять. Окно в дальнем конце комнаты выходило на какую-то крышу, закиданную чинариками. За ней далеко в темноте мерцали светящиеся окна в домах напротив. Двора с четверкой тут видно не было, видимо, окна выходили на другую сторону панельки. Следующая комната оказалось самой большой из всех, судя по всему, это был зал. Во всю длину тут растянулся советский сервант со стеклянными полками — выставлять всем на зависть свой хрусталь. Бессмертный монстр. Вот только никакого хрусталя здесь не было. Зато стоял еще один допотопный телик. Интересно, как быстро такой кинескоп прожигает роговицу? Стену напротив подпирал продавленный диван, укрытый уродским красным ковром. Второй его собрат был распят на стене, а третий валялся на полу. Не, ну а чо. Больше ковров богу ковров. Зимой не замерзнем, плюс будет во что заворачивать тела соседей, если вдруг угандошим их случайно. Или они нас. За большими, снова без занавесок окнами виднелся балкон. Гриша поежился, со включенным светом он чувствовал себя как на сцене. А он не заказывал фобий на лопате, спасибо-пажалста. Хватит ярких впечатлений на один день. Он быстро заглянул в последнюю дверь, которая вела из зала в спальню. Тут обнаружились две односпальные кровати, разбежавшиеся друг от друга по разным стенам комнаты. С тумбочкой посередине, чтоб наверняка не лежать рядом. Настоящая ода семейному счастью. Он с отвращением закрыл дверь и вышел обратно в коридор. Гриша вернулся и бросил рюкзак на пол в самой маленькой комнате, которую увидел первой. Крыша за окном — это полезно, может пригодиться. Он сел на кровать и уронил лицо в ладони. Впервые за весь день хоть минутка тишины. Но долго рассиживаться снова не получилось. На лестнице раздались шаги, а следом недовольный блёкот отца. — Куда ты провалился, черт тебя дери?! Он подскочил и забежал в туалет. Закрылся и дернул за веревку слива. Допотопный советский бачок издал демоническое клокотание и извергнул из себя темно-бурую жижу. Однако буквально через несколько секунд она сменилась обычной водой. Гриша сжал кулаки, выдохнул и вышел навстречу отцу. — Еще медленнее можешь? У нас вещей полно, а уже комендантский почти. Быстро иди матери помогай! — Поссать хоть можно? Ща,— выдавил Гриша сквозь зубы и бочком протерся мимо бати обратно на лестничную клетку. Оставаться с ним наедине в квартире он все равно не собирался. Раздражение кипело в Грише так яростно, что, казалось, даже освещало темный подъезд. Путь обратно к машине его уже не пугал, страх просто сгорел в этом пламени. Мама стояла у открытого багажника, держа в каждой руке по несколько кульков сразу. Гришу кольнул стыд при виде ее побелевших костяшек. Он попытался перехватить тяжелые вещи: — Дай я, мам. — Все в порядке, Гришок… — Да дай же! — он упрямо рванул вещи из ее рук. — Спасибо, сынок, — она улыбнулась нежно, совсем как раньше, когда… Гриша сглотнул колючий ком в горле и сбежал в прелые объятья подъезда.