better dead

Ты паршивый муж, говорит ему жена и уходит, бросая один на один с маленькой дочерью и страшным миром. Ты паршивый отец, бросает Мака, и у Спирита нет ни единого аргумента в свою защиту. Он облажался по-полной. Всё, в чём он хорош — это работа, но даже той ему не поручают, потому что он нужнее рядом с Шинигами-сама, а не где-то ещё. Спирит пьёт. Спирит курит. Спирит смотрит на милых девушек в борделях и его тошнит, но он упрямо не уходит, изливая им душу и отдавая почти всю зарплату. Потому что он и человек паршивый, который не способен жить эту жизнь, возвращаться в пустую холодную квартиру и не чувствовать ни капли тепла под боком. Он к этому, надо же, привык. Со стороны он, наверное, стремительно катится в пропасть — некогда успешный, сильный и счастливый, сейчас он похож на тень прежнего себя, на жалкую карикатуру, место которой в школьной тетради или на стене заброшенного дома. Если собственная дочь не воспринимает его всерьёз, то почему должны остальные? Штейн возвращается, говорит ему Шинигами-сама. Эти два простых слова ломают что-то в Спирите, возрождают, словно птицу феникс, древний животный ужас. Исчезают алкогольная дымка, жалость к себе, бесплодные надежды склеить то, что нормальные люди называют «семьёй». Штейн — это безумие во плоти, опасный псих, напарник, от которого хочется сбежать на край света. Малодушно Спирит думает так и поступить, и плевать на остатки репутации, однако когда он видит Штейна, такого до дрожи знакомого, привычного, с этим его нелепым халатом, винтом в голове и сигаретой, то ноги приклеиваются к месту, а сердце замирает. — Привет, — говорит ему Штейн. — Хреново выглядишь, семпай. — И без тебя знаю, — почему-то хрипло отвечает Спирит и тянется в карман за зажигалкой. От Штейна за версту несёт безумием, кровью, куревом. И в то же время он — кусочек прежней жизни Спирита, до того, как она пошла крахом из-за его же, дурака, ошибок. Они обсуждают работу, погоду и ведьм. Штейн фальшиво сочувствует разводу, Спирит делает вид, будто верит насквозь лживым словам. Бывшая Штейну никогда не нравилась. Чувство, что Штейн испытывал к Спириту во время их сотрудничества, можно даже назвать ревностью. Спирит же не дурак. Но он наивно надеется, что Штейн это всё перерос. Что они смогут общаться как взрослые почти адекватные люди. Выпить за встречу, вспомнить школьные счастливые (нет) деньки и мирно разойтись без снотворного в вине, хлороформа и местной анестезии. Через месяц Спирит понимает: да ни черта подобного они не смогут. Потому что Штейн говорит: «ты мой лучший партнёр» и смотрит так, словно хочет сожрать. Спириту страшно и одновременно — о, Ками! — приятно. Сильная огромная душа Штейна нестабильна и в любой момент погрязнет в безумии, но всё-таки Спириту рядом с ним лучше, чем без него. И когда Штейн кладёт ему руку на плечо и просит заходить почаще, Спирит нервно кивает и ощущает, как легко и естественно передаёт контроль в чужие пальцы. Так жить легче. И слова Маки не так сильно ранят, и на девушек в борделях он уже не смотрит, а спешит домой — не к себе — до полнолуния, чтобы успеть выхватить скальпель, нож или пилу. А может не успеть, и тогда всю ночь отмывать пол, стол и самого Штейна от крови. Резкий запах перебивает хлорка и ядрёные сигареты, в ушах звенит натянутой струной истеричный смех, а Спирит улыбается как идиот и бинтует изрезанную руку. Я — паршивый муж и отец, говорит он Штейну, когда приступ проходит и Штейн наконец-то относительно нормален, относительно спокоен и… что-то там ещё было относительного, наверное. Это не важно. Потому что Штейн смотрит на него серьёзно и немного грустно, безуспешно трёт бурое пятно на старом свитере, который Спирит когда-то подарил ему на день рождения. — Ты устраиваешь меня и таким, — глухо роняет он наконец и ухмыляется. — Возьми на себя ответственность, семпай. Спирит отчаянно мотает головой. Он не хочет больше никакой ответственности ни за себя, ни за других. Он устал, разочаровался и не уверен, что вообще справится с тем, чтобы не давать дурному напарнику устраивать резню. Нет-нет, просто оставьте его в покое, он что, так много просит? — Я не позволю тебе быть тряпкой, — вдруг зло шипит ему в лицо Штейн, притянув за галстук. Узел пережимает горло, мешает дышать. Спирит вяло сопротивляется, пока Штейн внимательно изучает его лицо, зачем-то трогает пальцами волосы. — Ты можешь быть лучше, чем думаешь. Ты должен стать лучше. И он, чёрт возьми, заставляет Спирита делать то, что ему делать совершенно не хочется. Бросить пить. Меньше курить. Тратить зарплату на обновление аптечки и еду, чтобы Штейн после своих экспериментов не сдох с голоду и просто не сдох. Спирит переезжает к нему в штопаный дом, выбрасывает из холодильника чьи-то головы, пьёт из чашки «better dead» и ждёт, когда же Штейну наконец захочется его вскрыть. Штейну не хочется. Штейн говорит: вот теперь ты в порядке. А я — не очень. Знаешь, что твои ржавые волосы очень похожи на кровь? Знаешь, как я скучаю по временам, когда мы проливали её вместе? Спирит не выдерживает и просит Шинигами-сама дать им любое задание, какое угодно, лишь бы на краю света. Там, где они попытаются, как ненормальные так и не выросшие люди собрать по кусочкам самих себя и не отрезать при этом пальцы. Возможно, однажды у них получится.