О вечерах, предчувствиях, контрастах и постсоветской атмосфере.

— ты. Похож на князя… — Ну фамилия у меня такая, могу в паспорте показать. — Князя моего сердца.— говорил Миша завороженно, не отрываясь смотря на друга. Тот с лучезарной улыбкой думал, что над ним опять издеваются. — Белая ночь, опустилась как облако— невзначай начал шатен, глядя в потолок, робко ища ладонью руку товарища, чуть слышно хлопая по столу. — Ветер гадает по юной листве. — Слышу знакомую речь, вижу облик твой, но почему это только во сне…— Это было произнесено, более осознанно, приземлённо. Сопровождалось резким возвратом головы на уровень стены. Это было произнесено с горечью. А главное: они сейчас пели просто так, просто всем известную, для многих почти застольную «Белую ночь». Они сейчас не были Князем и Горшком. Они были вдали от группы, от сцены, от всего, они были просто Мишей и Андреем. На самом деле, голос у Горшенёва был мягкий, шёлковый, как будто, Андрей это давно заметил. И полюбился ему этот голос, но слышал его лишь в такие моменты. Эти разговоры обоим им нравились очень, когда они сидели на кухне и травили себя всякой дрянью, типо энергетиков и сухого доширака, когда Князев сидел напротив друга, всегда в эти вечера пьяного, или накуреного вусмерть, но потягивающего какую уже самокрутку и слушал его безумные бредни. И контраст снаружи-внутри просто был великолепный. Да так полюбились особенно Андрею эти моменты! На улице бушевала метель или дожди, так заведено у них, что посиделки эти они устраивали лишь в плохую погоду- так лучше думалось. А в советской хрущёвке, работали старые батареи и от чего то, глядя в окно, на коже сам собой появлялся этот колючий холодок, вступая в противоречие с теплом помещения. И бредил рядом лучший друг тихо-тихо, будто что бы только они услышали, спокойным уставшим голосом, и без страшных горящих глаз. Глаза, зачастую были вовсе полуприкрыты. — Ну, я ему говорю, «э, брат! Да ты офигел!», А он мне такой, «слышь, чё? Ну пойдём выйдем?», И короче, я его сделал, но и мне, конечно, досталось, понимаешь, да? Вот— Горшок задрал рукав кофты, позволяя увидеть огромный, во весь локоть, синяк. — Не понимаю, как мне раз за разом не надоедает слушать рассказы о твоих драках. — Ну ясен пень, Княже! Просто я— он неспешно поправил крышку на сахарнице.— я живу интересно, а ты, больше боишься, понимаешь, да? — Ещё раз увижу такой синяк, сам тебе врежу. — От тебя то я чё хоч’ш стерплю, а вот та гопота, урок похоже усвоила.— Трогали Андрея эти слова ужасно, но таким Миша был человеком. Мог слёзы вызвать одной фразочкой ничтожной, а потом говорить, как ни в чём ни бывало. Не видит он слёз, не любит. А вот уж если увидит, кинется утешать, это тоже был контаст прелюбопытнейший. Они так сидели всю ночь, а потом всё-таки пошли спать. И Андрей друга попросил с ним на ночь остаться. В этот грустный день, какой то пыльный и скучный, он неладное чувствовал сильно. Телефон пискнул в тишине, высвечивая на экране время. 23:56 18 июля. Прекрасного 2013-го.