Забыл

Кайа вздохнул. С утра ему было как-то… дурно? Мысли всё время витали где-то и никак не хотели цепляться за дело. Вообще ни за какое. Он был более чем рассеян и всё время смотрел в сторону винокурни. В каком бы месте города, штаба не оказывался, безошибочно поднимал взгляд на «Рассвет» и уходил в свои мысли. — Иди к нему, — устав это терпеть, потерев переносицу, выдыхает Джинн. — Может, это поможет вам помириться. Кайа лишь усмехается, отшучивается и пытается работать. Джинн же кажется, что он забыл или намеренно не подаёт виду, что помнит. Но он правда забыл: то Итэр с Паймон появились неожиданно с новой компанией друзей, то Орден Бездны опять устраивает сектантские штуки, то Полуночный герой почти попадается Рыцарям Фавониуса… У капитана правда была дерьмовая неделя, и он забыл. Как вообще мог? У него на веке выжжена эта дата, а он забыл. Годовщина смерти Крепуса Рагнвиндра. Буквально кончилась час назад. Наверное Кайа поднял весь город, стража у ворот заметно напряглась, да и ночные пьянчуги протрезвели, ибо это должно быть что-то важное, чтобы капитан кавалерии несся сломя голову в только ему известном направлении. Благо, Итэр ещё не покинул земли анемо Архонта и помог перенестись к винокурне. Благо, Итэр был без Паймон, иначе бы уже утром все бы знали, где был этой ночью капитан. — Кайа… — взволнованная Аделина появляется на пороге раньше, чем мужчина успевает постучаться в дверь. И слышится грохот. Звон стекла. Кайа спешно ей кивает, взлетает по лестнице в комнату побратима. Мнётся на пороге. Ему стыдно. Ладони вспотели, на лице медленно расползается улыбка, и тихие смешки рвутся наружу. Они острыми льдинками, кривыми снежинками царапают горло. Они хотят, чтоб Кайа смеялся. Чтоб все слышали, как ему… больно. Отец запрещал ему плакать, учил скрывать свои чувства за улыбкой. Папа учил его доверию близким, запрещал замыкаться в себе, внушал, что все его, Кайи, эмоции нормальны. Слышится удар, а потом ещё, и ещё, и ещё. Что-то бьётся. Кайа делает глубокий вдох. У него нет права заходить в эту комнату с улыбкой. Не сейчас. Не при таких обстоятельствах. Но он заходит, широко улыбаясь. Зеркало разбито, повсюду осколки каких-то бутылок. Пахнет алкоголем и кровью, сожжённой тканью, палёными волосами. Где-то виднеются остатки подушек, пододеяльников, простыни. Тумбочки перевёрнуты, у одной дверь валяется в камине. Кайа медленно ведёт взглядом по комнате, боясь наткнуться на Дилюка. Но он не может бегать вечно. И он смотрит на фигуру в кресле. Дилюк сидит, обняв свои колени, в разодранной, местами опалённой одежде и качается. Кайе страшно. Правда. Он всегда находил способ быть рядом в этот день. Но сегодня забыл. Просто забыл. Он делает глубокий вдох, старается успокоиться, не засмеяться в голос. Дилюк вздрагивает, опускает плечи и поднимает голову. Лучше бы Кайа не видел. Правда. Лучше бы побратим так и сидел, лучше бы гость нашёл покрывало и укрыл его. Сила крио просыпается по велению хозяина, окутывая пространство вокруг морозом, свежестью. Тонкие узоры тянутся к Дилюку, просят разрешения. Дилюк бездумно смотрит на них, на побратима и не понимает, что происходит. Искра сознания. — Он был тут, Кайа, он смотрел на меня, — поджимает губы, хрипло шепчет, а в конце заливается кашлем. — Зеркало? — капитан делает шаг, следующий. Опускается на колени перед мужчиной, кладёт ладони на чужие икры и медленно ведёт вверх. Дилюк кивает, ставит босые израненные ступни на пол. Кайа прижимается щекой к внутренней стороне бедра, продолжая гладить, окутывать крио энергией. Кайа чувствует, как в макушку ткнулись лбом, как мозолистыми горячими пальцами перебирают пряди, нерешительно теребят узел повязки. — Что ты видел? Потому что Дилюку надо проговорить, надо это выкинуть из своей головы, пока оно не осело где-то глубоко внутри, потому что потом не выкинуть. Не выгнать эти видения. Они будут мешать спать, будут терзать разум и тело каждую ночь. Это знает капитан, это знает винодел. И Дилюк рассказывает. Как в отражении видел повзрослевшего себя. Как эта версия похожа на отца. Как отец хмурится, винит во всём его. Винит во всём Кайю. Они оба знают, что живой Крепус никогда бы не сказал подобного, но Дилюк слишком изранен. Взвалил на себя много, он не железный. Он не выдерживает. И трескается раз в год. Его шатает и шатает, а потом он бьётся о стенку или пол. Падает, разлетается на осколки. А на утро восстаёт. Дилюк — феникс с золотыми перьями, с ярким, обжигающим огнём. Он восстаёт из серебряного холодного пепла, что так любовно прикрывает то светлое, из чего ещё можно восстановиться, что толкает жить дальше. Дилюк говорит. Тихо. Надрывно. Затихая и захлёбываясь призраками похороненных рыданий, глотает фразы. Путается в своих же словах. А Кайа целует. Бедра, живот, грудь. Мягко поглаживает огрубевшими холодными пальцами бока, проводит по старым шрамам, ожогам, новым царапинам. Белые узоры окрашиваются красным. Забирают всю печаль, запечатывают всю боль. Когда становится понятно, что от бушующих эмоций остался только пепел, подхватывает на руки, тихо и натужено вздохнув. Дилюк куда крупнее его, но, как выяснилось, Кайа сильнее. Они ложатся в старой комнате капитана. Кругом снежные узоры и запах мороза. Единственное яркое — Дилюк. Уставший, сонный, разбитый, исцарапанный, потерянный. Кайа смотрит на него и кулаки сжимает, до крови прикусывая губу. Как он мог забыть? Как? Ложится рядом. Обнимает крепко и целует висок, щеки. Нежно, ласково, как бы говоря, что он рядом, он никогда не бросит Дилюка. Даже если тот отвернётся от него, даже если обвинит во всех смертных грехах, Кайа всегда будет на его стороне, всегда будет за него.