Доверения конец

Салим старался быть хорошим отцом. Особенно после ухода матери из семьи. Он исправно делал завтраки, выслушивал юношеское ворчание, терпеливо объяснял, что воровство — гиблое дело и старался не навязываться. Но этого всегда было мало. Купить книгу не сложно, сложно её найти. Салим искал эту несчастную книгу по скандинавской мифологии месяц, не меньше. Все продавцы книжных в округе уже выли от его грустных глаз, каждый раз обещали что-нибудь заказать и каждый раз разводили руками. Скоро день рождения Зейна. Он уже купил один подарок, но без книги, которую так хотел его сын, будет совсем не то. Ещё одна неделя поисков и заездов в соседние города ничего не дала и Салим, немного раздосадованный, покупал фрукты и сладости к празднованию. Придёт только Тарик, но устроить ощущение праздника всё же хотелось. За улицу до дома перед горе отцом выскочил Тарик, чуть не оставив все продукты земле. Весь взмыленный и запыхавшийся, тяжело дышащий кудрявый безумец осоловелыми глазами признал Салима: — Здравствуйте! Завтра же к семи, да? Аллах дал Салиму много терпения, поэтому, когда Тарик, получив положительный ответ, скрылся за поворотом, Салим лишь тяжело выдохнул. Если кого Аллах и обделил терпением, так это родителей этого кудрявого недоразумения. И лучше бы ему ничего не натворить. — Прости, сынок, — Салим протянул свой скромный подарок, — но ту мифологию… — Ты не нашёл. — Зейн, на радость отца, потянулся в объятия, — Всё в порядке, баба. Я знаю, что её нигде нет. Салим грел в тёплых объятиях сына, в последнее время они редко обнимались или проводили время вместе, и он наслаждался этими моментами в полной мере. В дверь затарабанили. Зейн отлипнул от отца и Салим мог наблюдать, как спокойное выражение сменяется щенячьей радостью, а губы сына растягиваются в широкую улыбку от одного взгляда на дверь. Отпрянув от тягучей мысли он открывает званому гостю, впуская вихрь жёстких кудрей в свой зал. — С днём рождения, Зейн! — Тарик! Парни сжали друг друга в объятиях, хохоча, похлопывая друг друга по спинам. Вдруг Тарик, резко оторвавшись от друга, с азартными глазами спросил: — Хош подарок? — Конечно! Ещё спрашиваешь. — фыркает младший Осман, закатывая глаза. У Салима воздух из груди выбивается вместе с появлением вытянутой из-под джинсовки книги. «Мифология Скандинавии. Асгард и Мидгард. Пути по Древу Иггдрасиль.» — Как?! — Салим чуть не выкрикнул это в унисон с сыном. — У меня свои связи. — подмигивает игриво и ловит именинника в повторные объятия. Салим смотрит на книгу и видит стёртые уголки и мятый переплёт, он почти полностью уверен, если посмотрит на последнюю страницу, то увидит печать библиотеки какого-нибудь соседнего города. Салим разрывается между справедливостью и радостью сына. Если она библиотечная — надо вернуть, но что тогда будет думать о нём Зейн? Может, сначала найти новую или уже дать дочитать, а потом вернуть… От сложной дилеммы его оторвало странное осознание, что парни обнимаются уже довольно долго. Салим невольно подмечает, как Зейн льнёт к кучерявому другу мягко улыбаясь. Как Тарик, чуть согнувшись, нежно гладит его сына по спине. Почему- — Ну что, — мягко хлопает в ладоши, — сначала ужинаем или играем? Он старается улыбаться мягко и не нервно, когда Тарик чуть-ли не отталкивает от себя Зейна, а тот в ответ недовольно поджимает губы и смиренно вздыхает, закатывая глаза. Тарик решил, что сможет обыграть Зейна в селус. В первом раунде проиграл, потому что полностью запутался в правилах. Во второй раз, потому что только начал понимать и «учился», а в третий просто с треском провалился. В итоге Зейн, под смех отца, сказал, что с Тариком играть не интересно и достал карты, чтобы уже раскинуться втроём. В итоге за ужин они сели ближе к двенадцати ночи, но это мало имело значения, когда сын столько хохотал. Когда время близилось к двум, Салим понял, что спит на ходу и предложил разойтись, а когда два мальчишеских лица скуксились, явно только войдя в азарт, смягчился и предложил посидеть им ещё часок. — Пап, пусть он уже до утра остаётся, чё гнать-то его посреди ночи? Я его как всегда, на одеяло у кровати уложу. У Салима узел ужаса завязался под солнечным сплетением, но у него не было ни единой адекватной причины для отказа. — Хорошо, только не сильно шумите, ладно? У меня ещё дела на завтра есть. — Конечно! — Зейн сгрёб настолки и впихнул Тарику, а сам прихватил подарки и сладости, — Спасибо! Спокойной ночи! — Спокойной ночи, мальчики. — нервозность так и тянула желудок, не давая нормально вдохнуть, — Спокойной ночи… Может, зря он себя накручивает? В конце концов, это новое поколение, новые нравы. Люди с каждым годом становятся всё раскрепощенней и искренней в проявлении эмоций и чувств. В конце концов, ему не с чем сравнить, у него столь близких друзей никогда не было. В конце-то концов, ему уже надо уснуть. Книга краденая. Нет, там нет печати, потому что последней страницы просто нет. Она вырвана, и Салим знает почему. А еще он молчит, потому что его сын от книги почти не отрывается, делает заметки, перерисовывает иллюстрации. Он уже провёл анализ схожести мифов и организации пантеона богов с несколькими другими мифологиями и Салим всё внимательно выслушал, засматриваясь в научный азарт в глазах сына и искреннюю радость от открытий. Видит Аллах, Салим слабый человек, поэтому вместо возвращения книги, он каждый вечер молится о прощении Тарика и сохранения его слишком длинных рук. Салим скрипит сердцем, но признаёт: это того стоило. «Это того стоило», написано на довольном лице Тарика, когда он в очередной раз слушает абсолютно непонятную для себя лекцию от Зейна о скандинавской мифологии. Это того стоило, думает Салим, когда они отправляют письмо в Лондон, надеясь на поступление. Сомнения начинают гложить по неожиданно другой причине. Когда Салим вдруг замечает долгие взгляды и улыбки, скрывающие сокровенные тайны. Когда руки трогают чаще, а контакты ближе. Когда глаза светятся, подпевая Happy Together, но смотрят лишь на Тарика. Когда слышит в обрывке телефонного разговора тихое и нежное «.и я тебя…». Сомнения забирают его с головой. Сомнения орут в голове сиреной воздушной тревоги, когда Зейн поздно вечером врывается домой, запирая за собой дверь в комнату и не отвечает. Как бы взволнованный отец не просил, какой бы нежный голос не делал, Зейн молчал и лишь судорожное дыхание доносилось за закрытой дверью. В эту ночь Салим запирает все окна и двери и не спит, положив на тумбу пистолет. Он не знает, что может прийти хвостом за страхом сына, но он будет к этому готов. В пять утра слышаться далёкие крики, настолько неразборчивые, что легко спутать с писком от недосыпа в чугунной голове. В пять тридцать в дверь барабанят, и лишь девичье плаксивое «Мистер Осман!» заставляет его оставить пистолет на тумбе. Проходя он краем глаза видит сына на кухне, наливающего себе стакан воды. Он лишь надеется, что это не за ним. Бледная, зарёванная Тарним за порогом его дома не предвещает ничего хорошего. Она почти орёт срывая голос, о Тарике, застуканном с мужчиной вчера вечером, об отцовском гневе, о камнях и расправе. У Салима лишь стынет кровь и тут же раскаляется, когда девочка говорит, о подозрении на Зейна. — Во сколько? — Ч-что.? — Тарним. Во сколько их застукали вчера? — голос даже не дрогнул, армия даёт хорошую выдержку. Она срывается в истеричный всхлип, но глубоко вдыхает, поднимая взгляд: — Семь… — снова судорожный вдох. — В семь… — Это не Зейн, он был дома уже в пять. Мы с ним до девяти играли в нарды. — он врёт, не морщась, не сожалея, не боясь Аллаха, он врёт за сына, за сына и убьёт, — Передай отцу, что, если он хочет проверить — пусть приходит. Ну а я клянусь Аллахом. Рука на сердце убеждает Тарним поскорей уйти. А Салим может лишь испытывать ужас. Тарик мёртв, забит до смерти камнями рукой собственных родителей, а Зейн сейчас всё слышал. Он потерял друга, — да будь же честен с собой, Салим! — он потерял возлюбленного. Одна эта мысль выкручивала отца в сочувствующей боли, в сожалении. — Сынок… Он несётся на кухню и обнаруживает сына спиной к себе. Того колотит крупной дрожью, кружка с водой в его руке в тряске выплёскивает воду, тихие рыдания. — Зейн! — он хватает его за руку, надеясь хоть как-то облегчить боль, успокоить. С диким ором тот отлетает от отца на пол, кружка разбивается в ногах. — Не надо! Не убивай! — Ты что… — ноги подгибаются, Салим с глухим стуком оседает в лужу, в осколки. Он тянется рукой к сыну, но тот лишь панически подбирает конечности, скручиваясь в комок, — Я бы никогда- Сынок… Слёзы выходят сами собой, пока отец, замерев в стремлении, наблюдает за рыданиями сына, слышит прерывистый крик. Боль потери, вина, ужас, чужие эмоции режут его, отражаясь внутри груди. Босые ноги младшего елозят по плитке, руки колотятся, вырывают волосы, вцепившись в голову. Кажется, что горе и адская мука сотрясают стены, вспенивают воздух. Все слова застревают у Салима в горле, лишенные силы. Рука медленно опускается на пол, боясь напугать. Он в абсолютном бессилии наблюдает за страданиями сына и не знает как помочь, как не навредить ещё больше. Перед глазами лишь слёзы, потёртые углы книги и жёсткие кучеряшки, слипшиеся в крови. В голове лишь паническое «Не убивай!» его любимого сына.

Сын разбит как и отец

На полу осколки

Доверения конец

Под кожей как иголки