Фотограф для семьи Камисато.

Примечание: здесь родители Аято не погибнут. На момент их первой встречи с Томой: Аято 15 лет, Томе 14 лет. Во время основных событий работы Аято 17 лет, Томе 16 с половиной.       —Юный господин, пожалуйста, поверните голову чуть левее. Да, отлично, — Тома первый раз приходит фотографировать семью Камисато в их имения. Все кажется ему таким таинственным и незнакомым, он буквально не знает куда себя деть, потому постоянно смотрит на свою камеру, — Фотография готова. Вы получились великолепно!       Большую часть времени он рассматривал дом изнутри: все вазы, портреты, коридоры и картины. Слегка приоткрытые комнаты и кладовые, даже выход на задний двор необычайно манили, однако ему не хотелось с самого начала работы на это семейство прослыть разгильдяем и вором. Не было особого желания прийти сюда в первый и последний раз, потому Тома вел себя очень сдержанно, словно зашуганно. Ни разу он ничего не коснулся, хотя ему было интересно все. Каждый бы проявил любопытство к тому, что находится в доме главы клана Камисато, но на всеобщее удивление — там все почти как у обычных людей.       Несмотря на то, что ноты роскоши неосязаемой мелодией окутывали фотографа, что неспешно прогуливался по дому следом за юным господином, для которого заказали отдельный портрет, весь статус семьи лишь по интерьеру было не заметить. Не было золотых ковров и тюлей, чучел животных, даже гобелены были выполнены в максимально пастельных тонах. Только тут можно было осознать, насколько богата семья.       Иногда Аято мог что-то сказать, проходя мимо украшения или детали сервиза. Казалось бы: они с Томой — ровесники, но несмотря на это оба парня казались полностью противоположными. Не только по начитанности или отточенным манерам, даже стихии их были словно зеркальными. С лица младшего Камисато не сходила добродушная улыбка, от которой спустя время Тома перестал чувствовать себя столь зажато и неуютно. В доме было множество мягкой мебели: жемчужного цвета вельветовые накидки красовались на диванах, что на ощупь были как облако с грозовой тучей, стены отделаны отоги, а местами и юмэмиру, что от лепестков, вмешанных в состав для лакирования, поблескивали пастельно-розовым оттенком под кленовыми лучами солнца. Невзирая на банальный уют, само ощущение того, что какая-то расписная ваза могла стоить так же, как хорошее Мондштадское жилище, могло нагонять тоску и страх, ведь если сломаешь, во век не окупишься.       —Как тебя зовут? — столь неприметный вопрос вводит парня в заблуждение и растерянность. Он совсем не ожидал, что юный господин первым заведет беседу, так еще и остановится посреди коридора, отчего светловолосый парень врежется в него, заливаясь краской от стыда и начиная лихорадочно озираться по сторонам, боясь того, что он мог ему навредить.       —Т-тома, ваша честь! — словно машинально он поклонился, сжимая в руках фотокамеру, заказанную из Фонтейна. И каково же было его удивление, когда он распахнул глаза спустя пару секунд и увидел, как Аято приподнял уголок губ и плавно протянул ему руку. Слегка одергиваясь, тот в спешке пожал ее, но обратил внимание на то, что это рукопожатие было не «деловым», а дружеским. Размеренным и приятным, теплым, неторопливым. Будто никто не хотел никуда спешить. Это завораживало и опьяняло. И столь сладостный, словно плюшевый тенор-баритон обволакивал и утешал.       —Тома, значит. Красивое имя, — младший Камисато произносит это так воздушно и плавно, что кажется, будто его уровень стеснения в сравнении с уровнем стеснения молодого фотографа находятся на противоположных точках Тейвата, — Можно просто Аято, — его голос выражал мягкость и спокойствие, однако даже спустя столько времени Тома не понимал, как такая простая фраза могла за доли секунды раскрыть перед ним всю натуру, ясность и доброту намерений юного господина, которого он впредь, разумеется, не перед родителями, называл просто «Аято».

***

      Семья не пожалела, что заказала именно этого фотографа. Качество и срок изготовления фотографии полностью устраивали: её буквально за двое суток переносили на полотно. Благодаря этому уже менее чем за половину недели на стене в коридоре появлялся новый семейный портрет, или же отдельные, но при этом четкие и качественные изображения членов семьи.       Тому закрепили в качестве семейного мастера фотографии, а его счастья не описать словами: несколько лет, проведенных на курсах по изготовлению снимков не прошли даром. Множество отснятых тренировочных кадров, и вот, наконец, он — официальный фотограф семьи Камисато.

***

      —Тома! Где ты? — юноша с волосами, цвета ясного неба, никак не мог рассмотреть в толпе своего приятеля. Огромная очередь к ларьку со сладостями казалась пчелиным ульем. Высокие, снующие туда-сюда люди загораживали обзор, отчего даже подымаясь на цыпочки не получалось уловить взором и краешек прилавка.       —Аято, я здесь! — появляясь у него за спиной, он протягивает рожок ванильного мороженого, лучезарно улыбаясь со слегка наклоненной влево головой.       —Какое счастье, — облегченно выдыхая, парень берет мороженое в руку и окидывает его взглядом, полным тепла и благодарности, — Спасибо тебе, — поправляя воротник белой хлопковой рубашки, что была слегка небрежно заправлена в шорты до колен, тот усмехается, начиная медленно есть купленное ему угощение.       Манжеты на рукавах были завернуты больше обычного: выше локтей, что юный фотограф видел впервые. Две верхних пуговицы невесомо касались ткани на груди, когда Аято шел, да и вообще как-либо двигался.       Толпа не могла остановиться только для них, потому спотыкаться о чьи-то ботинки и врезаться в стоящих людей стало нормой спустя несколько минут прогулки по оживленным улицам города, отчего в моменты, когда хотелось слегка перевести дух и поговорить, высок был риск упасть, даже поставив ноги на ширину плеч.       Вот, два юноши встали у стены случайного дома, начиная обсуждать возникшую тему для разговора. Господин Камисато прислонился к стене, чувствуя столь низкую температуру глазурного кафеля, находящегося под крупным и плотным навесом. Напротив него стоит Тома, воодушевленно рассказывая о чем-то, держа при этом в руках свой рожок мороженого. В порыве эмоций он забывает твердо стоять на ногах, отчего даже легкое, но при этом резкое касание заставляет его неконтролируемо податься вперед.       От болезненного падения его спасает Аято, за которого он хватается, чтобы не полететь вниз. Рука быстро, но мягко прикасается к его груди, но даже сквозь эту ткань ему удается почувствовать опаляющий жар тела собеседника. Всего несколько секунд длился этот момент, но Тома успел прочувствовать то, насколько он мягкий, теплый, а также, очевидно, накаченный и подтянутый. Хотя... не наблюдая его без верхней одежды, лишь по этому прикосновению судить было крайне сложно. Это сводило с ума.       Неуклюже и рвано отпрянув, парень, разумеется, не желая разрывать сей момент, лишь осознает то, как это выглядит со стороны, потому спешит прекратить столь желаемые касания, начиная обращать внимание на то, что он запачкал рубашку юного господина мороженым.       Множество мыслей о том, какой же он неуклюжий, за секунду разносятся по всему сознанию, однако вовсе не от этого щеки начинают безудержно краснеть. Хоть в такую жаркую погоду этого и не видно, присмотревшись чутка внимательнее можно увидеть, как от его головы буквально исходит пар.       —Прости! Я сейчас же все уберу! — тот начинает лихорадочно озираться по сторонам, ища глазами салфетку, да на крайний случай полотенце, однако слышит то, как Аято несдержанно смеется. Он не привык видеть юного господина таким, потому слегка оторопел и замер на пару секунд.       Тот в свою очередь аккуратно берет каплю подтаявшего мороженого с рубашки пальцем, после чего проводит им по носу Томы, оставляя на нем белый, слегка стекающий вниз след.       —Ты выглядишь очень мило, —произносит тот с радушной улыбкой. Он ни капли не злится, даже здесь он находит что-то положительное, да и кажется, что время, проведенное вместе с Томой, ему важнее всякой рубашки, — Особенно то, как контрастны твои красные щеки с этим белоснежным мороженым, — легким, почти невесомым движением руки он касается щек и скул тыльной стороной пальцев, будто проверяя, нет ли у Томы жара. Тот в свою очередь, естественно, молча, желает, чтобы эти прикосновения никогда не заканчивались.       Не выдержав, светловолосый юноша прикасается ладонью к руке собеседника, показывая то, насколько нежелательно сейчас разрывать тонкий, но все же телесный контакт. Все действо продлилось лишь несколько секунд, однако оно уже успело вскружить фотографу голову.       —У тебя точно нет температуры? Мне стоит продолжать быть твоим градусником? — без всякого смущения он отпускал подобные фразы, но всегда казалось, будто любое слово для него подготовлено заранее и крайне легко вылетает в небо невесомой сверкающей птицей.       —Нет, то есть... То есть да! Я.., — Тома до одури запинался, не мог выговорить ни слова и запутался в своих же словах, точно вместо языка был клубок распушенных ниток.       —Все хорошо. Если у тебя нет жара, то мы можем пойти на море, как и договаривались, — с лица Аято не спадала искренняя улыбка. Он провел рукой по волосам своего друга, слегка зачесывая их назад, а после взял его за руку, чтобы тот точно не потерялся в толпе или не упал от случайного препятствия в виде чьих-то ботинок. Их целью стал ближайший пляж, на который они и планировали сходить.

***

      —Ты взял с собой одежду для плавания? — вопрос застает парня врасплох. Он собирался в спешке, потому ничего кроме денег на мороженое с собой захватить не успел. Чуть растерянно помотав головой, его взору вновь открылась светлая и чистая улыбка.       —Значит, ты не один такой! Я тоже с собой ничего не взял, придется плавать в одежде, — Тома на мгновение представил то, как почти невесомая рубашка под действием воды начнет облегать тело Аято, выделяя каждый изгиб. От этих мыслей на лице снова выступил румянец, но его быстро прервали брызги, доносящиеся со стороны воды.       —Заходи скорее! Вода просто прекрасна! — кричит ему Аято, что уже по плечи погрузился в прибывающие к берегу волны.       —Я не очень хорошо плаваю, так что не думаю, что смогу заплыть далеко, — стыд и смущение от неумения хорошо и быстро рассекать волны кролем, да на худой конец брассом или дельфином, заставили юного фотографа отвести взгляд, опустив голову вниз.       —Ну и что? Хочешь, доберемся до глубины вместе? Может, ты сядешь ко мне на плечи, или на спину? — голубоволосый юноша всеми силами пытался найти решение возникшей проблемы, в то время как взгляд испуганного морскими пучинами друга был направлен на его грудь. Пытаясь игнорировать то, как заманчиво влажная ткань прилегает к затвердевшим от ветра соскам, Тома даже не сразу услышал раскаты грома, доносившиеся со стороны чернильных туч, в кратчайшие сроки заполонивших небо.       Инстинктивно он хватает Аято за руку и вытаскивает из воды, помогая подняться на ноги. На горизонте сверкнула молния, отчего грозовые облака на мгновенье стали жемчужными. С самого детства его учили не купаться в плохую погоду, ведь все рассказы о том, как хорошо по морю и даже по обычному бассейну проходит электрический ток оставили неизгладимое впечатление на его отношению к выходу на пляж с неутешительными метеорологическими прогнозами.       Вскоре на его руки упали первые крупные капли, окрашивая песок и рядом стоящие камни в гороховый узор.       —Пойдём, сейчас купаться нельзя. Можем выйти снова, но только после того, как переждем грозу, — юный фотограф беспокоился за своего друга, но при всей сложившейся ситуации не мог поддерживать с ним зрительный контакт. От одной только мысли, как водяные капли стекают по его щекам, скулам и подбородку, а некоторые с носа попадают прямо на мягкие пухлые губы заставляли сердце трепетать и таять.       —Хорошо, спасибо тебе за беспокойство. Мы можем отсидеться у меня дома, иначе тут мы совсем намокнем, — младший Камисато взял парня за руку и побрел прогулочным шагом к имениям, располагавшимся на горе, до которых вела широкая тропа, не замечая того, как сильно волнуется Тома, ведь это будет его первое времяпрепровождение в доме у Аято вне фотографической деятельности.       По дороге они молчали, голубоволосый юноша любовался дождем и летней свежестью, а фотограф был окутан туманом мыслей. В последнее время тот заприметил, что с ним его друг говорит мягче, нежели обычно, всегда благодарит за советы и вот сейчас держит за руку, прямо без стеснения, просто держит...       Возникла внезапная идея, которую захотелось воплотить в жизнь. Попросив того остановиться, объяснив это желанием поправить свою одежду, а после возвращая руку обратно, ему удалось переплести их пальцы и теперь оба молчали в смущении. Иногда могла пугать догадка: «Что если я не особенный? Аято просто проявляет вежливость, а я столь нагло посмел хоть на что-то надеяться? Как мне избавиться от этих мыслей? Как перестать думать? Как, как, как?».       Вновь замотавшись в веретене раздумий, блондина настигла участь в виде торчащего из земли корня, об который он зацепился и полетел прямо в ноги своего собеседника. Небольшая ссадина на подбородке больше волновала Аято, нежели его самого.       —Ты в порядке? Почему ты не следишь за дорогой? Сейчас дождь, нужно быть бдительнее. А если бы ты поскользнулся и что-то себе сломал? Я ведь беспокоюсь, — волнение читалось на лице Аято невооруженным глазом, но Томе так нравилось вглядываться в его черты и проводить незримые линии, будто чернильной тушью, где на фоне такого же цвета облаков его волосы будто светились, точно звезда или фонарики из храма Наруками. Это сияние западало в душу и плотно вживалось в ее узор, переплетаясь шелковыми нитями со струнами теплых чувств, — Когда мы придём, ты расскажешь мне, о чём так сильно задумался, хорошо?       —Конечно, идём! — и тут юный фотограф осознал, что сам загнал себя в угол, будто кидая последнюю горсть земли в яму со своим гробом. Он не хотел врать младшему Камисато, но признаться в том, что все его мысли были заполнены фантазиями, от которых лицо наливалось румянцем, было крайне страшно. За раздумьями и судорожными попытками оправдаться хотя бы перед самим собой прошёл весь оставшийся путь, лишь когда в поле зрения очутились фонари под навесом обширных имений, Тома понял, что так ничего и не придумал.       Аято провел его в дом, который был непривычно для него пуст, хотя он тут бывал очень редко и впервые пришёл не ради новых снимков. В прихожей все вычищено почти до блеска, главные комнаты так же ухожены. Сразу видно, насколько для семьи важна чистота и порядок. В такой атмосфере растрепанному после дождя юноше было не очень комфортно, ведь его волосы напоминали странного ёжика, но когда перед ним вышел молодой господин с распушёнными волосами, тот не смог сдержать звонкого смеха.       Протянув гостю полотенце и мягко улыбаясь, сын главы клана отправился на кухню, чтобы сделать обоим горячий чай. Поначалу Тома вёл себя довольно зажато, ведь каждый раз боялся разбить или испортить что-то важное, но в любом случае очень дорогостоящее. Присаживаясь на самый краешек кровати в комнате своего друга, тот боялся лишний раз перекинуть ногу на ногу, не желая мять это жемчужно-голубое покрывало.       —Я не знал, какой чай ты любишь, но надеюсь, тебе понравится имбирный. Скажи, если он слишком горячий, я добавлю лёд, хорошо? — Аято вернулся так внезапно, что юноша не успел и подумать над своим оправданием, в душе теплилась надежда, что им были позабыты прежние намерения и сейчас разгорится обсуждение новой темы, однако удача была на иной стороне, — Рассказывай, что тебя так тревожило, что ты чуть не разбил себе подбородок!       —Слушай, я ведь могу рассказать тебе один важный секрет? — фотограф вел себя как ребенок, но защитная реакция на стресс не была подвластна желанию выглядеть серьёзно и уверенно, — А ты, в свою очередь, скажешь, что об этом думаешь, хорошо? — отпивая немного принесенного согревающего напитка, кружка была поставлена на тумбу, поскольку сейчас обладателю фотокамеры было важно абстрагироваться от роящихся мыслей, сосредотачиваясь на самой важной из них. Той, что сидела прямо под боком.       —Я слушаю тебя, Тома, говори, — обеспокоенный юноша укрывает собеседника куском покрывала, замечая его практически незримую дрожь.       —Я не хочу прятать это от тебя, — начинают потеть ладони, — И надеюсь, что в случае чего ты не воздержишь на меня обиду, — дыхание тяжелеет, — Но ты очень сильно мне нравишься! — дрожащим голосом Тома выкрикивает это, чувствуя свое колотящееся сердце, готовое упасть в тазовую кость от горя, предварительно проехавшись по ноющему от страха желудку, — Если ты хочешь ударить меня, сделай это сейчас и я все пойму, — фотограф вминает в себя тучи слез и трамбует ком в горле, подставляя лицо для пощечины и даже закрывая глаза, где ресницы тяжелеют и мокнут, заставляя предательски жмуриться.       Аято не проронил ни слова. Медленно он заводит руки на скулы, а большими пальцами чуть промакивает намокшие глазки, заставляя автора признания немного приоткрыть их и установить с ним зрительный контакт. Не видя в действиях отторжения и нежелания, тот оставляет на искусанных губах бережный поцелуй, сразу же отдаляясь, чтобы не напугать и без того близкого к плачу юношу.       —Прости, но если ты подумал, что я ударю тебя, то ты дурак, — Аято аккуратно обнимает его, чуть расправляя рукой торчащие в разные стороны волосы на макушке, а также укладывая промокшую под дождем голову себе на плечо, попутно ее же и поглаживая, стараясь создать медленный и комфортный для обоих ритм, — А теперь спокойно поплачь, я не могу смотреть за тем, как ты прячешь слезы, — сам господин Камисато считал, что в такие моменты люди особенно меланхоличны и сентиментальны, потому им сильнее всего нужна поддержка и понимание. Он стремился подарить это и парню, имеющему невероятно сладкие и мягкие губы.       Поначалу фотограф опешил. Не успев и сообразить, его целуют, целуют впервые в жизни! И это сделал тот человек, в которого он был влюблён. «Самый близкий, светлее и краше всех, преданнее него не найти на всем белом свете!» — разумеется, так считал Тома. Робко обнимая его в ответ, с глаз, будто с грозового неба, срываются первые слезки, что так долго копились внутри, не имея возможности найти выход.       Ком в горле постепенно растворяется, просеиваясь через стиснутые зубы, но ощущая то, как легко и нежно эти поглаживающие движения повторяются одно за одним, трепетный, чуть приглушенный всхлип срывается с одаренных уст. И вот сидят два почти совершеннолетних ребенка. «Один утопил мяч, а второй два часа плавал в его поисках по речке» — так писали в известной инадзумской книге, которую оба недавно обсудили во время прогулки.       И оба любили это, теперь не боясь признаться. Сидеть в тепле, в обнимку, под шум дождя, даже если плакать, то только вместе. Жаль, никто не смог запечатлеть их первый поцелуй на пленку, но это точно бы сделал известный нам юный фотограф.