Возвращаясь домой

Пристань Лотоса взяли только под утро. Когда они вошли под крышу родного дома, ни одного живого Вэня внутри не осталось: Вэй Усянь знал точно, потому что это чуяли мертвецы, которых он сюда привел. Живых не было, мертвых — сколько угодно: в комнатах и коридорах дома, во дворе и на дне озера. Наверняка потом станут гулями. — Убери их. — Цзян Чэн смотрел на лютых мертвецов, рвущих тела тех, кого Вэй Усянь не успел поднять, холодно и спокойно. Стал он таким сам или ему передалось равнодушие Вэй Усяня? Остальным адептам, особенно тем, кто помоложе, явно было не по себе. — Как хочешь. — Он прижал к губам флейту, выдохнул короткую резкую трель, и мертвые отвлеклись от своего занятия, направились к выходу. А следом шли их жертвы — с разорванными глотками, волочащимися по полу кишками, объеденными лицами. Они все подождут за воротами: в конце концов, война еще не закончилась, они еще пригодятся. Цзян Чэн сорвал флаг с солнцем Цишань Вэнь, сбросил на залитый кровью пол. — Снимите их все и сожгите, — приказал он адептам. Все верно: от Вэней они Пристань Лотоса избавили, осталось уничтожить следы их присутствия. Только после этого в дом сможет вернуться шицзе. Она не должна видеть ничего из этого. Раздав указания, Цзян Чэн шагнул за порог, и Вэй Усянь догнал его и пошел рядом, зная, что тот не будет против. Проходя мимо столпившихся мертвецов, Цзян Чэн едва заметно поморщился, но ничего не сказал. Похоже, он собрался выйти на причал, но, словно передумав в последний момент, свернул на дорогу в обход озера. Теперь Вэй Усянь точно знал, куда он направляется. У главного причала в лучшие времена всегда было шумно из-за постоянно приплывающих торговых судов, галдящих рыбаков, зазывал у лотков с едой и гуляющих прохожих. Казалось, жизнь здесь кипела днем и ночью. Сейчас вокруг было тихо: лодки уплыли, либо затонули; война разогнала мирных жителей, заставив прятаться по домам или перебраться в места поспокойнее. У дальней пристани было тихо и раньше. Можно было представить, что все по-прежнему, если не обращать внимания на мертвецов под водой. Но их Цзян Чэн вряд ли чувствовал. Он сел на сырые от росы доски причала, свесив ноги, и уставился на озеро: спокойное, до сих пор прикрытое утренним туманом. Вэй Усянь устроился рядом, придвинулся вплотную. В Цзян Чэне было столько яркой энергии ян, что всегда хотелось прижаться ближе — теперь Вэй Усянь понимал, что чувствуют темные твари. Разница между ними была только в том, что те жаждали получить все и сразу, а Вэй Усянь — совсем немного, просто погреться о чужое тепло. Цзян Чэну это не вредило, он вроде бы даже не замечал: привык, что Вэй Усянь всегда на нем вис, а теперь тем более был повод. — Думал, как освободим Пристань Лотоса, так сразу станет легче. Но не стало, — сказал наконец Цзян Чэн, по-прежнему глядя на озеро. — Может, когда уничтожим всех Вэней? — Может. Вэй Усянь в этом сомневался, но что тут скажешь? Он и сам надеялся, что когда все закончится, сестра и те немногие, кто остался, вернутся домой, и в Пристани Лотоса снова закипит жизнь. Заметив, что Цзян Чэн немного расслабился, Вэй Усянь положил руку ему на плечо, привалившись уже всем боком. Так всегда: начав, сложно было остановиться, понять, когда перешагнул границы приличий. Сегодня точно неподходящее время, он не собирался делать даже этого. Но не удержался. Видимо, посчитав это намеком, Цзян Чэн развернулся к нему и притянул к себе, целуя так жадно, так щедро делясь энергией, что закружилась голова. До того, как все началось, между ними не было телесной близости, да и после — не сразу. Но война многое меняла, между битвами и смертями слишком хотелось чувствовать рядом кого-то живого. Вцепиться друг в друга и не отпускать. Иногда Вэй Усяню казалось, что его подозрительная тяга к теплу как будто даже меркла перед жаждой Цзян Чэна, который словно до сих пор не мог поверить в его возвращение и пользовался любой возможностью, чтобы убедиться. Его чувства пьянили, как вино, и радовали — уже по-человечески. И целуя Цзян Чэна в ответ, Вэй Усянь хотел бы верить, что для него не все потеряно. Он уперся пяткой в доски причала, толкнулся, сдвигая их обоих подальше от края, и лег, затаскивая Цзян Чэна поверх себя. Руки Цзян Чэна зашарили торопливее, пробираясь под одежду, стягивая ее с плеч. Его пальцы теперь всегда казались горячими, жар растекался по телу, даже от такой мелочи было слишком хорошо. Разорвав поцелуй, Цзян Чэн наклонился ниже, вылизывая и прикусывая оголившуюся кожу у ключицы — почти над клеймом, Вэй Усянь помнил. Но самого клейма никогда не касался, будто до сих пор не простил Вэй Усяню, что тогда подставился. Цзян Чэн сжал зубы сильнее, наконец справившиеся с поясом пальцы прошлись по бокам, царапая короткими ногтями. Они оба носили на теле следы, оставленные друг другом, и им это нравилось. Вэй Усянь тихо застонал, раздвинул ноги, чтобы Цзян Чэн оказался между ними. Их не пойдут искать, но если задержаться слишком надолго, забеспокоятся: его мертвецы даже больше, чем живые адепты. Задерживаться надолго не стоило. — Какой ты холодный, — вздохнул Цзян Чэн, будто осуждая, но не перестал водить ладонями по телу. — Но ты же меня согреешь, — уже привычно отозвался Вэй Усянь. Он и правда давно чувствовал себя замерзшим, не от погоды, а изнутри: то ли влияние темной энергии, то ли последствия пережитого на Луаньцзан. А может, сам себя заморозил, убивая живых и проводя все больше времени среди мертвых. Отогревался только с Цзян Чэном. Они часто делили постель: в походных шатрах, а если повезет, то и в комнатах трактиров. А иногда и вот так, без надежной защиты от посторонних ушей и глаз. Вэй Усянь не сомневался, что сейчас у них все будет быстро, почти не раздеваясь, только чтобы удовлетворить желание друг друга. Но, стянув с него штаны и обувь, Цзян Чэн не торопился: гладил ладонями по груди и животу, трогал вставший от жара ци член. Он нашел в рукаве масло, которое всегда держал при себе, и щедро полил на пальцы, растер, согревая, прежде чем коснуться между ягодиц и проникнуть ими в его тело — как будто это имело значение. У Вэй Усяня точно так же бы стояло, даже если бы тот грубо имел его без масла и подготовки. Но Цзян Чэн об этом не знал, и Вэй Усянь был благодарен ему за заботу. Цзян Чэн не заслуживал получать в ответ на ласку только жадность темной твари. Пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, каково это — ощущать свое тело не как что-то далекое и, безусловно, необходимое для существования, но не требовавшего непрерывного внимания. Поначалу смутные, будто не свои, ощущения стали ярче: прошлый раз был давно, Цзян Чэн растягивал успевшую стать тугой плоть, погружая пальцы медленно и глубоко. Теперь Вэй Усянь отчетливо чувствовал в себе их движение. Пальцы повернулись внутри, толкнулись глубже, и по телу прошла судорога — как от горячей воды, если сунуть в нее замерзшие руки: в первый миг — почти больно, после — хорошо. Слишком острые ощущения, он уже почти успел о них забыть. Голоса мертвецов, лежавших на дне озера, звучали все тише. Поначалу терпимое, зудящее нетерпение нарастало, расходилось от пальцев Цзян Чэна дальше. Вэй Усянь негромко застонал, с трудом заставляя себя не сводить ноги, не пытаться дернуться навстречу этим пальцам, и на лице Цзян Чэна появилось удовлетворенное выражение, какое он иногда замечал у него раньше, когда ему удавалось что-то сложное. Вэй Усянь не думал, что Цзян Чэну было настолько важно его удовольствие. Следующий стон он не стал сдерживать. Стоило в самом начале сосредоточиться на ощущениях тела, и оно как будто стало слишком живым, уже само напоминало о себе. Не только о приятном: ныли ноги от долгого перехода, сводило желудок от того, что пора уже было поесть, а хуже всего была пустота в нижнем даньтяне. Без золотого ядра с телом было слишком много проблем. — Давай уже, — сказал он, когда пальцев внутри было даже больше, чем надо. — Ты куда-то спешишь? — хмуро спросил Цзян Чэн, продолжая ласкать ставшую податливой плоть. Вэй Усянь пожал плечами, усмехнулся. Куда ему было спешить? Цзян Чэн навис над ним, и Вэй Усянь тоже потянулся к его одежде: раз уж они никуда не торопились, ему хотелось чувствовать рядом с собой голую горячую кожу, а не жесткую от вышивки ткань. У Цзян Чэна тоже был шрам на груди: длинная полоса, навсегда впечатанная в его кожу. Вэй Усяня не беспокоило ни клеймо на своей груди, ни след дисциплинарного кнута на его, но самого Цзян Чэна он тяготил. Первый раз, когда они легли вместе, Вэй Усянь собирался коснуться его пальцами, но Цзян Чэн перехватил его руку. У каждого из них было то, о чем не хотелось вспоминать. Потому шрам Вэй Усянь больше не трогал. Он положил ладонь на живот Цзян Чэна, провел по напрягшимся под гладкой кожей мышцам пресса. Он больше не мог отслеживать течение ци, как заклинатель, но как темная тварь чувствовал даже чересчур отчетливо: огненный шар в глубине тела, каналы отходящих от него меридианов. Слишком соблазнительно. Вэй Усянь сглотнул набежавшую вдруг слюну, опустил ладонь ниже, туда, где натягивал штаны возбужденный член: сдвинул тонкую ткань, обхватил, и дыхание Цзян Чэна сбилось. Свободную руку Вэй Усянь положил на плечо Цзян Чэна, надавил, наклоняя к себе, и он подчинился, прижался губами, приоткрыл рот, впуская язык. Вэй Усянь пил его жадными глотками и отдавал ему себя — то, что от него осталось. Пальцы выскользнули из тела и там тоже стало пусто — ненадолго, эту пустоту заполнить было гораздо проще. Твердая горячая плоть натянула кожу и мышцы, проникая внутрь, продолжила распирать все глубже. Ее становилось в нем как будто слишком много, от нее было жарко и почти больно. Вэй Усянь раньше не думал о возможности близости с мужчиной, но теперь раздвигал согнутые ноги шире, подставляясь под член, прогибался навстречу прикосновениям широких ладоней, и это казалось настоящим, правильным. Цзян Чэн коснулся пальцем щеки, и Вэй Усянь понял, что по лицу текли слезы: отпустил себя и теперь тело реагировало, как будто собиралось отыграться за все прошлое сразу, даже не разбирая, радуется он или горюет. Вэй Усянь мотнул головой — не важно, не обращай внимания, — и снова потянулся к Цзян Чэну, обнял ногами, вталкивая его в себя. Ему давно уже не было холодно, энергия наполняла его, так что даже ставший привычным голод до чужого тепла отступил, и теперь ему хотелось только самого Цзян Чэна. По-человечески. Цзян Чэн всегда был напористым, иногда — резким, но сейчас все это ощущалось иначе, казалось более настоящим. Тело билось в его руках, принимало, впитывало все удовольствие, что ему причиняли. Теперь и правда приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не кричать от радости, вдруг охватившей его целиком. Это временное, потом вернутся печали и тяжелые воспоминания, простым соитием не решить проблем. Но сейчас, хотя бы ненадолго, Вэй Усяню было хорошо и спокойно, и Цзян Чэну тоже было хорошо. Он коротко выдохнул, толкнулся глубоко и сильно и замер, вжавшись в Вэй Усяня бедрами, изливаясь в него. Под его непривычно внимательным взглядом было неловко. Цзян Чэн обхватил его член, задвигал рукой, и, все еще чувствуя его внутри себя, Вэй Усянь бездумно комкал пальцами рассыпанную под ним одежду, тоже смотрел в ответ, пока все не закончилось. На миг показалось, что Цзян Чэн собирается снова его поцеловать, но тот только лег на него сверху, обнял, сжимая так крепко, что стало больно. Вэй Усянь лежал на сырых досках причала, пытался отдышаться и почти жалел, что существовал без своего тела и чувств так долго. Мир был живым: появившееся солнце прогнало туман и уже сейчас было заметно, что день будет теплым; начали свистеть птицы. Вэй Усянь положил руку на спину Цзян Чэна, погладил, и тот вздохнул, будто пробуждаясь ото сна. — Пора идти? — спросил он почти неуверенно. — Как ты решишь. Цзян Чэн подумал немного, потом все-таки кивнул: — Пойдем. Оделись они быстро — походная привычка укоренилась глубоко: стереть с ног и живота семя, натянуть и поправить одежду, прочесать пальцами спутавшиеся волосы. — Кажется, все-таки стало легче, — сказал Цзян Чэн и усмехнулся неожиданно весело, без обычной язвительности. Так, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Мертвецы под водой перешептывались, сетуя на свою судьбу, но Вэй Усянь не собирался их жалеть. Цзян Чэн еще раз оглянулся на покрытое лотосовыми листьями озеро, и они пошли домой.