Вычеркни моё имя

На улице льёт проливной дождь, небо заволочено тучами, а деревья плавно покачиваются от особо сильных порывов ветра. Романтик внутри восторженно вздыхает аки барышня сентиментализма. Евстигнеев же морщится и закрывает окно. На телефоне, валяющемся где-то в пучинах одеяла, висят непрочитанными десятки сообщений вперемешку с неотвеченными звонками. Парень на это только фыркает — он поправится, отдохнёт, найдёт в себе силы работать, сможет снова быть нормальным. Пальцы сами тянутся к пачке лёгких лакистрайк, щёлкая зажигалкой прямо в комнате. Мирон бы поморщился. Мирон бы послал Ваню нахуй и выгнал бы на улицу. Мирон бы сам вышел на балкон, захватив две толстовки, чтобы не бросать своего мальчика в одиночестве. Ебучая частица «бы» вечно всё портит. Они познакомились в баре. Так обыденно и немногообещающе. Ваня ужрался в слюни и пил пиво прям из аппарата, перелетев через барную стойку под громкое «Рудбой, боже» Лёши, заливавшегося смехом с очередной выходки друга. Кажется, он уронил чей-то бокал, а, когда разогнулся, улыбнулся довольным Чеширом, булькнул размытое «извнте», глядя в открытые удивлённые голубые глаза, и выбежал на улицу. Курить хотелось страшно, а глаза сами закрывались. Все силы сконцентрировались на сигарете в губах, и тело упало на асфальт, прислонившись к кирпичной стене. Он выкурил, кажется, половину пачки, пока дверь не открылась снова. — Рудбой, значит? Типо грубый мальчик? Евстигнеев согласно кивнул и силился было раскрыть глаза, чтобы посмотреть на незнакомого собеседника, но — бестолку. — Ну, будешь Ваней. Крепкие руки подхватили с земли слабое пьяное тело и завели в «1703», совсем не бережно кинув на диван в углу, оставляя отсыпаться. Утром сильно болела голова, а насмехающийся Лёша, пришедший забрать друга, ни капли не помогал. — А кто меня… с улицы-то забрал? Я думал, подохну там от холода. Лёша хмыкнул, а в глазах мелькнул странный интригующий огонёк. — Фёдоров. Завсегдатай семнахи. Только, в отличие от тебя, не творящий хуйни. Вечером Евстигнеев прошерстил странички всех возможных Фёдоровых, а потом ударил себя по лицу, догадавшись поискать его у Москвина только спустя полчаса. Рассматривать чужую чёрно-белую аватарку, тыкнуть на сердечко под парой постов, отправить заявку в друзья и завалиться спать. Наверное, с этого всё и началось. Следующая их встреча произошла на концерте Анакондаз. Ваня пританцовывал под знакомые мотивы, потягивая мохито из розовой трубочки в углу зала, бездумно листая Твиттер, когда его плечо схватила сильная рука, а на ухо прокричали: — О, Вано, здравствуй, родной. Какой, нахуй, Вано, и в какой момент они успели стать родными, Рудбой решил не спрашивать, непонимающе рассматривая знакомые ледяные глаза. — Фёдоров? Ты что тут делаешь? — Музычку слушаю, — и усмехается, оценивающе разглядывая парня, — а ты, я смотрю, себе не изменяешь, — кивает на бокал в чужих руках. Они перекидываются ещё парой фраз, когда Мирон первый предлагает уйти, потому что «здесь ничего не слышно, Вань, а я хочу с тобой ещё поговорить». Ваня улыбается, словно болван какой-то. Его впервые хотят послушать. Они шатаются по Питеру, голосят песни Короля и Шута наизусть, и Ваня плавится под чужими прикосновениями. Они пересекаются чаще, совершенно случайно, не списываясь и не договариваясь о встречах. Со временем их забавные посиделки перетекают из пабов в квартиры то одного, то другого, и Ваня почти готов признаться, что пить уже не слишком-то и хочется. Впервые Ваня целует его, разлив на себя пиво, сидя на чужой кровати, и чуть ли не светится от счастья, чувствуя, как татуированные пальцы зарываются в его волосы. У Мирона в карте «Биполярное аффективное расстройство», вечный беспорядок в комнате, «белое солнце» в кармане куртки и детские пластыри с дурацкими рисунками динозавров. У Мирона на душе груз невыплаканных по другим людям слёз, ожоги прошлого на сердце и забитый старым опытом мозг. У Вани мелкие шрамы, спрятанные татуировками, цветные жёсткие волосы, запылившийся сборник «Гейне» на книжной полке и «100 анекдотов про евреев» в голове. У Вани отголоски боли давно минувших дней, разочарование в своих успехах и уставшие глаза, в которых снова загорается любопытство неизведанного будущего, в котором он может начать всё с чистого листа. Мирон никогда не говорит «завтра», Ваня живёт только надеждами. Мирон не смотрит в будущее, Ваня только ему и доверяет. Евстигнеев скулит от каждого «Ванечка», брошенного словно невзначай. Евстигнеев воет от каждого пластыря, который Фёдоров с доброй усмешкой клеит на чужие старые шрамы. Их настоящее — общая кровать, смятые простыни и кофе, один на двоих. И Ваня надеется, что это навсегда. А потом Мирон встречает Сашу. Ласковую, но бойкую, острую на язык, с крашенными короткими волосами, забитыми рукавами и яркими тоннелями в ушах. И Ваня до крови кусает губы, смотря, как Мирон садится с ней в такси после очередной попойки в баре, будто забыв о том, с кем туда пришёл. — Не моё это, Рудбой, без обид. Ты же знаешь, не хватило бы нас. И он сжимает зубы, в попытке не избить Фёдорова до полусмерти, слыша это мерзкое «Рудбой». Мирон выглядит виноватым, бросившим котёнка, которого сам же и подобрал с улицы. Наигрался и выкинул. Рудбой сильный. Ваня готов кричать от отчаяния. Рудбой переживёт. Ваня вспоминает, куда прятал лезвия. Рудбой пожимает плечами, мол, всё в порядке, я не глупый, закрывает входную дверь и соскальзывает по ней на пол, зарываясь длинными пальцами в волосы. Тело горит от ожогов после его прикосновений, а в ушах заезженное «если бы шанс мне выпал тогда, я б тебя никогда не любил». Рудбой душит себя до онемевших конечностей, до тёмный пятен перед глазами, не исчезающими даже спустя пять минут. Давящий чёрный комок боли в груди грозится вот-вот то ли пустить корни по венам, то ли выйти из организма вместе со рвотой и слезами. Не котёнок он никакой, щенок, подзаборная дворовая псина, которая повелась на первую же протянутую ладонь, готовая вылизать её полностью, готовая вылизать собственную удавку. Лучше бы дальше сидел в одиночестве, убивая себя алкоголем и дешёвыми сигаретами, уничтожая все мысли о будущем. Он хочет самых простых вещей, хочет снова быть любимым и первому потерять интерес, хочет с отчаянием взглянуть на небо, хочет написать Фёдорову самое длинное, самое трогательное, самое пошлое, грязное, самое нежное прощальное письмо, пропитанное всей лаской и заботой. Хочет забыться, хочет опять вспомнить своё имя. Я хочу снова поверить и полюбить концепт бессмертия, помнишь, Мир, как мы разговаривали об этом на кухне, и ты назвал меня поехавшим ребёнком? И уж лучше бы я поверил тебе, лучше бы молча кивнул и ушёл. Зачем мне нужно бессмертие, если я так одинок? На улице льёт проливной дождь, и Рудбой вместе с ним заливается горячими слезами.