Сказки.

                        — на зареве алом лучи сочатся теплом и лаской, точно так же, как и Мать к своему Птенцу: щеки оглаживает, в лоб горячо целует да крылами обнимает, от ветра холодного укрывая.             Голос Ксавьера, почти шепот, серебряные переплёты мокрой паутины на рассвете: тихий, спокойный, заграждающий тайну под сердцем, что трепещит чужие умы. Синие глаза остаются глубоким льдом с отблесками слабого огня и тлеющих углей, лишь неспокойно ресницы вздрагивают в предвкушении.             Сказания на ночь — это то, что и есть тепло на плечах и запах пряностей в носу, мягкость перинок и радость солнцу утром; это тихий женский уставший голос и мозолистые, но горячие руки на щеках.              Это то, что им не знакомо. Маг качает головой. Нарочно тянет слова, переходит на более тихий шепот, создавая интригу, при этом внимает чужие очи — юные, с тайной под рядами ресниц и слезами под ребрами. Опускаться в мысли — точно в купель. Лабиринты безобразного сознания заводят в глухие углы за нужными отрывками памяти, пугая своим фоном.             — . птенец всегда в кипятке бескрайней любви матери. Всегда будет в защите, а его желудок никогда не будет пуст. Рядом — прочное Гнездо.       Джулиан дальше. Сидит на холодной земле, ровно держа спину и бесстрашно очищает лезвия огнем. Металл греется, отблескивают в разноцветном карнавале искаженные образы небесных святил и квартета, связанного неправильной дорогой артерии жизни. Увлечен. Грубые руки резко касаются случайно попавших на поверхность пепелинок. Делает вид, что игнорирует. Ксавьер всматривается. Ему хватит несколько секунд и движения зрачка где-то в чужом воротнике, чтоб понять чужой разум. Джулиан, святой, омытый кровью, слишком прозрачен, не смотря на трудность его тягости на юных плечах.       Мелисса зевает. В женских руках жмется неряшливая кукла. Около сердца. То, что стучит так же в унисон, как и у звёзд. Не далеко — ты видишь, чувствуешь, но руку потянешь — не дотянешься. Почти рядом запах кожи, почти рядом и острие творца, блестящее холодом февраля в маленьком мире с глупой кирасиновой лампой. Швея боится сокрыть веки, но сопротивляться сложнее с каждым движением — ей трудно остановить такие навязчивые старые мысли о бедном ателье и скрпучем полу, о том, как шумит швейная машинка. ей трудно, но так желанно увидеть вновь размытый силуэт лица старой женщины с мозолями на указательном пальце. Она боится, что не выдержит напор.                    –. но не всегда утро приносит покой с востока. Иногда это — голодный северный ветер, хлыстами разбирающий по веточке и перышку то, что так важно, унося в неизвестность. Туда, где кончается солнце. Мальчишка притих. О том, что говорят на ночь он знал лишь заносчивыми отрывками с разговором. Представлял сидящий у изголовья кровати силуэт с книжкой, что медленно гладит, убирая золотые пряди за ухо и почти невесомо докасающийся до висков. В глазах — звёзды, в голове — целые вселенные, а под ребрами распирает от томительного ожидания следующего слова, что подарит восторг и радость. Сказка, по его мнению, это то, что просто, что ласково, что родное и согреет лишь одной памятью бывалой Картины. Бог злорадствует. Инь не понимает, от чего становится огонь бледнее, а вода чуть темнее. В горле будто ком — темным тегтем по венам разливается необъяснимое напряжение, что заставляет мышцы напрячься. Улыбка сползла. Взгляд падает на девушку.              Кажется, она опустела.       — тебе не нравятся птички? –, его голос выделяется своей громкостью. То-ли от переливающей энергии, то-ли из-за божка внутри. Но смотрит с бесконечной надежой: чистым, ребяческим взглядом. В стекле белком пляшет огонь. Брови у переносицы, испарина чуть выше виска — менее всег он любит недоверие и ложь.       — тц. Нравятся. –, Девшка отворачивается назад и замирает в тихом восхищение и страхе: палящие лучи умирающего светила горят огнем на фоне темноты худых стволов и веток. Алые реки на контрасте с зелёными небесами нежно тревожат нутро ощущением опасности; само солнце выглядит более, чем просто «большое» — звезда яркая туманится, покрывает прощальным золотом каждую тварь, а после, точно сурьма, разбивается по небу на миллионны еле-заметных блеющих осколков, что угасают быстрее. Почти все замерли. Отвлечённый от своего рассказа Ксавьер пускает на благородные черты лица слабую удовлетворенную улыбку от прелести того, что видит медленно прикрывает веки и роняет смешок. Сколько бы он не смотрел закатов, где б не был, он ими неосознанно, но тихо, восхищается, мысленно прощаясь с входящим на покой солнцем. Если бы тут было окружение «высокое», он бы, несомненно, задумал рассказать о том, что это светило — как наше общество, имеет несколько положений в течении дня и утра, но и по закону неписаному, уходит навсегда сегодня. Завтра — новое.             — пфх. –, Джулиан на секунды переведет взгляд на троицу и такое «событие». Скептически вздыхает, проглатывает слова у себя подаль, хмурится, крепче сжав в руке рукоять орудия. В обществе живом — трудно. Ещё сложнее — эта компания: гиперактивное оружие уничтожения с чем-то не тем внутри, девушка с чем-то не тем, что она поняла, и он — тот, что управляется с чужими чем-то не тем.                          * * *        На улице холодает. Все тепло за собой жадно уносит солнце — у рассказчика слабо струится пар из рта и мёрзнут теплые руки. Но он продолжает, пусто глядя на огонь, почти без какого либо выражения зачитывать сказку так монотонно, точно молитву:                         — иногда случается так, что птенцы по каким-то причинам покидают родной дом — это закон природы. Рано или поздно они выпадают.       Мелисса ёжится. Уже не вслушивается в речи старшего, лишь сильнее утыкается в плечо Иня замершим кончиком носа, да ноги под себя всё подтягивает, слишком редко шевелясь, точно в попытках экономить драгоценное тепло. Швея спит тихо. Ее веки сладострастно вздрагивают в ритм сна, а уголки губ редко подскакивают чуть выше. Она сопит, впивается ногтями в землю, редко вертя головой. Точно маленький котенок нежится к солнцу, сейчас перетягивает на себя часть плаща. Ее сны — нежные переливания яркого цвета и пахнут приторно сладким. На губах блестит слюна — из этого дня она изрекла что-то хорошее и радостное. Ксавьер аккуратно поправляет чужие волосы, пытаясь не касаться сахарного лица. Пряди, мягкие, но послушные, пахнут чем-то бодрящим, что отдают нежностью жженой сирени — маг замечал то, как нравятся чужие волосы Иню, того мальчика, что сейчас, закинув руку за голову, в очередной раз дёргает ногой и разжимает кулак. Он — стихийное бедствие с тоннами энергии внутри, что льет через край и бушует волной, разрывая тонкие вены изнутри. От Иня пахнет теплом: горячей едой, старым пледом, варежками. не смотря на всю разрушительную силу, всё же, он — искренне чистый, почти невинный ребёнок. Просто ему звёзды осветили путь другой, не простой.                   — . выпадет и сломает свои хрупкие кости, крылья. Не откроет пуговки-глаза на новое солнышко, не будет клевать клювом принесённых матерью червячков: глаза выколит нещадно сухая трава, а клюв о камень треснет.–       Он продолжит свой рассказ слишком тихо, пытаясь не тревожить своим шёпотом ни одну живую душу — точно для звёзд молитва шайтана, читаемая по губам; невесомо оглаживает широкой ладонью юные лица, пристально заглядывая в сомкнутые веки, кие редко открываются под движениями бровей.       Ксавьер оглядывается. Дальше от свех, поддрагивая ногой, спал Джулиан. Мальчишка отворачивал от огня живот и прятал голову, точно знал, что обжечь язык пламени может, пока глаза закрыты. Он жмурится, хмурится, что-то невнятно рычит и обливается холодным потом. Маленький, напуганный. Дикий, неприученный, но так жаждающий тепла зверь, неумевший прятать когти. Маг медленно подходит к Ворону, опускается на одно колено около. Пальцы Ксавьера по-женски теплы и наполненны лаской, нежные, точно самый тонкий шелк. Его движения преисполнены спокойствием и мягкостью — даже в бою, когда зубы скрипят от теснения, плечо разминает кругом, шеей хрустит плавно. Речи — тихая река. Холодная, сладкая, пробьющая что-то слишком хрупкое. Он касается оголённого плеча, проводит парой по рубцам недавней царапины, ловля каждое вздрагиване. Ещё немного — сам замрет, почти не дыша, лишь слушает в тиши никому другому неслыханныц ритм его башенного биения сердца. Своё сжимается. Нежно дотронется до чужих скул, аккуратно огладит виски пястьями, задевая рыжую бровь. Уголки глаз всегда мокрые, чуть светящиеся в отблеске потухающего костра — соль на слипшихся ресницах пробуждает внутри жалость, греющую изнутри совесть и ледяной вес трезвости от своих сладких грез. Левый бок моментом охватят мурашки, взгляд потупится подле в безумстве что-либо делать.              * * * Джулиана хвататет резко, крепко, прямо в глаза заглядывает. Бровь опускается к переносице, рука грубая, до жути холодная, сдавливает кисть. Моргает. Искусаные губы долго изгибаются:             — нет! –, юные очи ещё блестят горькой солью, в голосе слышна слабая дрожь:        — я не люблю прикосновения. Не трогай меня! Юноша красен от злобы, мокра спина от страха. Коленки чуть вздрогнут. Ворон ловит движения лица — родного, милого, того, кому доверить свои ледяные плечи может. Однако блеск в глаз, отнюдь, не его. Чужой — отдаёт холодом первого снега и остротой игл подле зрачка, необычайно проницательный, но, казалось, пустой. Джулиан дёргает руку к себе, жмурится: страх позвонки пересчитывает, тугой петлей на шее вешается и льстиво шепчет, ухо языком ледяным вылизывая своей мерзостью. А кости без того хрупки, точно сурьма - предначертания старших и прововерных осквернят чужой храм, предписания холодные чувства горячие утопят в пучине омута темного, да надломят тягостью мыслей. Мальчик жмурится, назад пятится, в кулаках цепи острые сжимая. Ксавьер голову наклонит: –.. такие птенцы, что из гнезда выпали, от звёзд отдалятся, а значит и незамеченными предками станут; бегать будут под лист борщевика, да мать родную окликать грубо, спасания у теней меж мхов искать. Фантомная защита одарит теплом и вздумается, что и кость стала крепче, и крылья больше, мозг и взор светлее, да только - это лишь туман перед глазками юными пеленой окроет, дыхание перебьет. Боль уйдет на время от царапин с виска.. Вспышка, боль, резкость. Младые глазки открываются резко, больно встречая святость огня мягкую: зрачок тревожно дёргается, мечется зверьком пугливым по чертам мрачным. Но всё хорошо. Всё в порядке. Это был просто кошмар.