Маленькая игра в большом городе

— Давайте, давайте, двигаем попками. Высокий худощавый мальчик шепотом подгонял детей, беспокойно оглядываясь по сторонам. Коридор после уроков был чист, ушли все ученики и, остаётся надеяться, что учителя к ним присоединились, потому что нарваться ой как не хотелось. Мальчишка поправлял очки и строго глядел то на наручные часы, то на вереницу одноклассников и ребят из параллели, которые живо взлетали по лестнице на чердак и тихо сидели там, ожидая остальных. — Ну, живей, и тише, я вас умоляю. Топаете как слоны, — очкарик подпихнул последнего ребенка, который обиженно обернулся на него, но все же полез к остальным. Ещё раз оглянувшись, он выдохнул, как белка вскарабкался на верх, а там потянул на себя складную лестницу и, с пыхтением ее убрав, наконец закрыл люк. — О, капитан, мой капитан! Очкарик злобно посмотрел на развалившегося в кресле мешке бинтованного мальчишку и злобно цыкнул, кивая вниз. В самое адище-пепелище с чертями в лицах учителей. Здесь, на спасительном чердаке, было тихо и спокойно, когда назойливая мумия держала свой рот на замке. Другими словами, тишина случалась только в те минуты, когда очкастый убирал после игры чердак и закрывал снизу люк. — Дазай, будь добр, не ори, — он снял очки и устало потёр переносицу, падая на ближайшую подушку и отмахиваясь от облачка пыли, поднятого его резким движением. Дазай из своего угла обиженно вздохнул и сложил руки на груди. — Ты скучный, Куникида, — заканючил он, откидывая голову назад, из-за чего его голос стал выше и писклявее. — Когда мы уже играть будем? — Какой же ты… Мы только пришли, — Куникида покачал головой и, не вставая с подушки, подтянул к себе карты, разбросанные по цветастому ковру. Он подождал, пока весь десяток с хвостиком наконец усядется и наскоро обсудит несправедливость системы образования, после чего принялся тасовать карты, задавая свои стандартные вопросы. Так и так, сколько человек сегодня с нами? Неизменные четырнадцать, но Осаки, мальчонка из параллели, не играет — сидит второй день без голоса. Сколько мафий? Докторов? Путан? Мирных? Маньяков? Карточки ещё раз тщательно перемешивались в испачканных чернилами пальцах и прытко разлетались прямо в руки игроков. Куникида откашлялся и в последний раз перед игрой обвел взглядом игроков. Из его одноклассников тут не так уж и много — Чуя, Дазай, Ацуши, Йосано и Рампо, в начале года их было человека на три больше. Это неожиданное заключение повисло в воздухе ярко-красным недоуменным восклицательным знаком и почему-то резко заволновало всех присутствующих. Дети начали оглядываться и пересчитывать игроков, тихо шевеля губами. Не хватает шести человек. Под конец года все как-то сплыли, ушли из их мирка и больше не появлялись с карточками в руках. Перестали быть криминальными авторитетами и больше не могли держать власть в своих руках. По своему несчастные. А ведь чего они лишились? Теплого весеннего чердака, где кислорода меньше, чем старой приятной пыли. Она забавно ворошилась в воздухе, стоило взмахнуть руками и неприятно оседала во рту, потом ещё горло першило и в носу стоял неприятный запах. Один аллергик уже был пойман с поличным, его портрет висит на стене с криво пририсованной кислородной маской. Он чуть не заложил их маленький секрет разгневанной мамаше, которая грозилась разнести чердак на щепки. Было бы жалко потерять это место. Навеки ассоциирующееся с шоколадом, дешёвым печеньем из автомата, звуком шелестящей обертки, смехом, цветастыми журналами мод из прошлого столетия. Он перешёл через не одно поколение. Старшеклассники устраивали здесь тайные вечера, водили девчонок, слушали в клубах музыку, прогуливали уроки и часто таскали выпивку. Младшие не понаслышке знают — находили бутылки в темном углу, под самым скатом крыши, которого все негласно сторонились и заходить дальше центра лишний раз опасались. Это единственное место чердака, которое не покажется жилым и уютным. А за два года они неплохо поработали над тем, чтобы их бывшая голубятня обросла вещами и человеческим духом. Искусственный фикус в углу, пыльные подушки и кресла-мешки, натыканные там и тут, закрывающий дощатый пол большой жестковатый ковер с выцветшим рисунком. Даже есть кипятильник и очень старый, конечно, не работающий мини бар, если не холодильник-лилипуд — тоже подарок от старших, в нем хранили чай и «ничейные» сладости, часть которых обычно доставались победителю. Чердак школы вообще место интересное. Ключ был только у злобного вахтёра и не менее злобного ведущего игры, но он, в отличие от первого, на их стороне. Вот они и продолжали собираться тут, несмотря на все запреты и угрозы со стороны скучных, запертых в офисах и решительно ничего не понимающих в жизни взрослых, бурчащих без конца лишь о здоровье и деньгах. А они все равно собирались и играли. Раз за разом, назначали встречи через записки, передавали друг другу в коридорах скомканные бумажки, оставляли шифрованные послания на дверях туалета, царапали время встречи на партах. А все ради несколько часов, если повезет, игры. У многих тогда был английский, немецкий, дополнительная математика или рисование, как думали их родители. Некоторые дома, другие у подруг и друзей, большинство делали в своей комнате уроки или ели оставленный мамой обед на плите. А ещё они раз за разом убивали мирных жителей, спасали жизни, исходились в пене от погони и тихо сопели себе под нос, когда оказывались правы в том, что их сосед слишком подозрительный для мирного. Они играли и жили этим. Ждали только заветного «город засыпает», чтобы самим по настоящему проснуться. И Ведущий давал им эту возможность. — Город засыпает. Хитро прищуренные лисьи глазки тут же закрылись, стоило как следует шикнуть на нарушителей, послышались обиженные вздохи, и вот все уже спрятали лица в ладошки, или просто зажмурились. Куникида широким жестом поправил очки и шмыгнул носом, оглядывая в угрюмом раздражении круг играющих. Он строго гавкнул на кого-то из игроков, чтобы тот отвернулся к стене. По недовольному бормотанию и вредным «бе» с которым высовывают язык, спящие мигом узнали Рампо, которого постоянно приходилось одергивать. В его сторону посыпались укоры и недовольные цоки, где в общей куче тихо звенело одобрительное хихиканье. Куникида резво переполз расстояние, разделяющее их, и живо стукнул его по спине, из-за чего Рампо взвыл о насилии. Вернувшись на свое место, он чинно уселся на тюфяк ведущего, который со стороны смотрелся скорее как трон, нежели как игровое место. — Улягтесь уже, нелюди, не мешайте людям свою работу делать, — в ответ послышалось недовольное шебуршание и Куникида, счев это за согласие с тем, какие они негодяи, последний-последний раз оглядел игроков на мухляж. Удовлетворённо кивнув, он снова шмыгнул носом и поправил очки на носу. — Город засыпает, просыпается мафия. Несколько секунд ничего не происходило. Ну, вообще ничего. Куникида раз за разом бегал глазами по лицам, не находя «проснувшегося». Он уже открыл было рот, чтобы повторить «мафия просыпается», причем как можно более едким и осуждающим голосом, как его взгляд наткнулся на тихонечко сидящего с распахнутыми глазами Чую. С одного бока к нему приткнулся мальчишка на два класса ниже и подозрительно сопел ему в ухо. Мог бы щурится, как заправский детектив — щурился бы, да глаза ведь закрыты. Чуя с опаской косился на него и поджимал губы, чтобы ненароком не послать соседа к черту. Заметив, что Куникида строго косится на него, он глубоко вздохнул и обвел взглядом всех присутствующих. Они все походили на прячущихся щенят и котят. Кто зарывался носом в подушку, кто вжимал ладошки в глаза, некоторые вообще старались как можно тише разделать пачку чипсов на двоих, не вызвав негодование соседей. Почему-то в этот момент они все показались такими родными и знакомыми, хотя вне игры Чуя слышал от них всех за все время, дай бог, слов пятьдесят, и то, когда передавали время игры. И почему-то стало их всех жутко жаль. Не только потому, что они вынуждены врать и скрываться ради того, чтобы побыть детьми. Убивать их в игре было, прости Господи, жалко. Он раз за разом бегал по лицам, пытаясь уловить какие-то изменения в них, возможно страх или раздражение. Куникида показательно начал настукивать по полу, хмуро разглядывая растерявшегося рыжика. Чуя знал, о чем тот тогда думал. Каждый раз одно и тоже, потренируйся людей убивать что-ли. Будь на его месте Дазай, он бы точно попытался понять, кто шериф и маньяк, или какая там самая опасная роль, и выкосил бы их. Но Чуя не Дазай — предпочитает считалочку в уме. Дазай. Вот – паскуда, достойная первой смерти. Да, глупо убивать в первую ночь человека, тявканье с которым прославили тебя на всю школу. Зато хоть где-то он обыграет эту изворотливую сволочь. Губы растянулись в кровожадной, почти победной, улыбке, когда он поднял свободную от соседа руку и уверенно тыкнул в сторону Дазая. Куникида уже успел разочарованно вздохнуть, как учитель, чей класс завалил важный экзамен, а ему на педсовете ещё терпеть подколы коллег. — Отпусти меня, Иванушка, я тебе ещё пригожусь, — нараспев протянула жертва великой и ужасной мафии. Дазай развалился на тюфяке, наполовину пустом, под которым расползалась белая лужа из протекшего пенопласта. Было бы похоже на кровь, если бы белые шарики не вздрагивали от каждого движения и не разлетались по всей комнате. Этому только способствовало то, что Дазай вальяжно обмахивался ярким журналом. Он, как подобает королям и всем важным особам, закинул ногу на ногу, облокотившись о голову притихшего соседа. И главное лыбился так самодовольно, словно уже обошел их, как сопливых детей, на несколько ходов вперёд, если вообще не выиграл. Паскуда знал ведь, кто тут мафия. А вот Чуя сейчас возьмёт и… Переведет палец на случайно попавшегося под руку участника, стерпит осуждающий взгляд от Куникиды и тихо покажет Дазаю язык, зная, что тот все равно не увидит. Ну ничего, он же у нас Ванга, почувствует как-нибудь. Ведущий ещё раз пронзительно глянул на Чую, покачал головой, после чего по традиции шмыгнул носом и поправил очки, нудным голосом провозгласив, что первая мафия может засыпать, просыпается вторая. Оставшуюся часть игры рыжик старался не ёрзать и не чесаться от ощущения того, что в нем проедают дыру — чувствовал на себе взгляд карих глаз, которые, по правилам, вообще должны были быть закрыты. То ли магия такая — прожигать людей сквозь веки, то ли мумия опять мухлевала. Ночь пролетела быстро и неловко. Чуя хмурился время от времени и теребил пуговицу на школьной форме. Когда послышалось заветное «город просыпается», он, кажется, быстрее всех уставился в ожидании на ведущего, пока остальные оглядывали соратников с подозрением. Куникида сложил пальцы домиком, приосанился, хотя и раньше сидел с идеально ровной спиной, и торжественно объявил, что сегодня умер единственный доктор и путана. Из круга с сожалением вышли блондинка из параллели и мальчик, на которого Накахара ткнул этой ночью. Чуя смущённо почесал нос, отводя взгляд в пол, чтобы не встречаться с ним глазами, но тот, кажется, не понял, кто его убил. Вот он следующей ночью удивится. Его вдруг резко тыкнули в бок и Чуя с удивлением повернулся на человека, который с кряхтением усаживался рядом. Че ему в кресле с личным подлокотником не сидится — непонятно. — Отвали, Дазай, я не хочу с тобой сидеть, — и вопреки своей вежливой просьбе уйти, сам поднялся на ноги, нацелившись на пустую подушку метрах в двух от этого места, но его грубо потянули на себя и Чуя неловко упал назад, чуть не приземлившись на Дазая. — Какого ты творишь, идиот?! Идиот посмотрел на него сверкающим радостными глазами, театрально оглянулся по сторонам, словно их подслушивают по меньшей мере несколько сотен шпионов, и наклонился к его уху. — Ты очень-очень плохой актер, чиби, два с минусом, — прошептал он воровато, постукивая пальцем по чужому плечу и аккуратно собирая с него несуществующие пылинки. Рыжий встрепенулся и удивлённо посмотрел на безмятежного Дазая, который усердно делал вид, что ничего не произошло. Я не я, и угроза не моя. — Ты больной? — Чуя отодвинулся от него, как от чумного, но Дазай упрямо притянул его к себе, сильно прижав его руку к подушке, чтобы тот не рыпался. Но даже «не рыпаясь» Чуя был в состоянии дать свободный рукой в нос и дело с концом, но что-то заставило его промедлить. На его памяти Дазай никогда не ошибался. — Знаешь, а я ведь вторая мафия. Чуя громко цокает и стряхивает пепел прямо на пол, крутя наполовину скуренную сигарету в пальцах. Случайная звёздочка прожигает на серо-красном ковре напоминание о том, что не все так идеально. Он держит взгляд на этой черной точке, почти незаметной, если не знать о ее существовании. Никто ее не видит, кроме посвященных. Чуя Накахара посвященный. Даже если он успел пожалеть об этом тысячи раз. Хотя, будь ему дана возможность все изменить, он бы поступил точно так же. Просто из-за своей преданности. Дазаю? Мафии? — Классно, конечно, что у тебя есть любимые фразочки, Дазай. Сквозь века, так сказать, — он подходит к столу и медленно опускает сигарету в пепельницу, даже не тушит, а просто оставляет тлеть на краю, хотя знает, что не вернётся к ней. — Но я всё ещё верю, что ты умеешь разговаривать нормально. Чуя опускает усталый взгляд на Дазая. Потускнел. Раньше, конечно, его тоже нельзя было назвать краснощёким солнышком, но сейчас какой-то совсем чёрно-белый. С холодными темными глазами, едким винным шарфом и потемневшими волосами, которые уже не вьются, как в детстве. — Сигареты зря переводишь, — тянет Дазай в ответ, уронив подбородок на сцепленные пальцы. Он сам весь какой-то тягучий и остывший. Старая кровь застывает и трескается, а Дазай вот в патоку превращается. Только она у него не сладкая; просто горчит. Как размокшая последняя сигарета или как вино в пакетах. Раньше Чуе нравилось, а сейчас тошнит от этой серости. — Ты не ответил на мой вопрос, — на него поднимают мутные заспанные глаза и диковато моргают, как только что проснувшийся человек. Чуя знал, что он не спит уже несколько суток, даже, кажется, из кресла не встаёт. Все сидит за бумагами. — Если у тебя есть какой-то план, то так и говори. Достал со всей этой мутью. Неожиданно для себя и очень не в тему стоящего в кабинете настроения, Чуя думает, что сюда нужны часы. Старые, чтобы тикали. И обязательно с римскими цифрами. Чтобы подчинённые стояли на пороге, со страхом смотрели в темноту кабинета без окон и вглядывались в еле уловимую тень. И часы такие: тик-так, тик-так. Единственный минус, что тогда самому Чуе придётся терпеть этот малоприятный звук. Ну, хоть Дазай помучается. — Ты ведь знаешь, Чиби, что мафия просыпается в разное время, — Дазай не отрывает взгляд от бумаг, покрывающих весь стол. На картах ярко-красными венами отмечены сплетения путей, а на досье небрежным почерком приписаны личные характеристики от каждого наблюдателя. Карты да досье, времена идут, макулатура не меняется. Чуя их, кажется, наизусть выучил. Вот и сейчас, заглядывая через плечо босса в бумаги, бегает взглядом все по тем же обозначениям и числам напротив строки «единицы оружия». — Ну и что? Если это очередная красивая метафора, то не надо, сыт по горло уже, — Чуя довольно резко хватает почти пустой стаканчик остывшего кофе, который бродит по столу уже несколько дней, и выпивает оставшийся глоток, только для того, чтобы смять стаканчик и бросить его в мусорку под столом. Надоело. Там мрак, тут мороз. Во всем этом затхлом бессолнечном склепе из красок только и всего, что рыжие волосы да сиротливые мазки текстовыделителей. — Это скорее аллегория, — тянет Дазай задумчиво, покручивая в пальцах ручку. Чуя не видит, но готов поклясться, что взгляд у него сейчас пустой и рассеянный. Такой бывал во время игры в мафию, когда выби — О. Чувство такое, словно его обманули, а потом сказали в чем подвох и уселись напротив, с нетерпением ожидая яркой реакции. А Чуя в ответ только хлопает глазками, бестолково шаря взглядом по кабинету, не найдя за что зацепиться. В голове щелкают и крутятся шестерёнки, потираясь своей ржавчиной и череп, из-за чего внутри у него все сипит и скрипит. Чуя бросает взгляды исподлобья, хмуро пытается понять: это его так наебали или он все правильно понял. — Предлагаешь разделиться? — то ли спрашивает, то ли просто уточняет Чуя и от усталости хочет просто свалиться на пол. В нем даже не бурлит, скорее перетекает с места на место холодный бульон из еле-еле наклевывающегося раздражения, сонливости и общей подавленности, на деле скрывающей обычную человеческую заебанность. Именно ее, со всеми вытекающими малоприятными последствиями. Оправдывая себя, что сразу не понял, о чем говорит Дазай, он даже не пытается замахнуться на оправдание тому, что мог бы додуматься об этом быстрее, чем демонический вундеркинд. С другой стороны, он на то и вундеркинд, чтобы тянуть все на себе, а Чуе остаётся лишь закатываться глаза и молча сидеть в пыльном темноте кабинета, сёрбая ненавистный кофе из гофрированного стаканчика. — У мафии зачастую разные жертвы. А как мы с тобой оба знаем, шериф у нас один. И между, скажем, важными членами правительства и одним эспером, доказавшим свою независимость, а посему гуляющему без нянек, кого он выберет? Дазай смотрит с вежливым любопытством, напускным, наверное, Чуя сейчас не в состоянии соображать. Тон у босса какой-то весёлый и даже расслабленный, ну конечно, ему то что, влил в себя смертельную дозу кофеина и сидит, радуется, глядя на сбитого с толку рыжего. — Агенство не идиоты, Дазай, и если тигра повесили на них, то они будут его защищать. Хотя бы первое время, — Чуя злобно фыркает и падает в кресло напротив, откатившись назад на колесиках. Дазай пожимает плечами. — Кто ж спорит. Вот только на тот момент, пока они поймут, что спасать надо не тех, мы уже успеем его сто раз продать. — Ага, а как же тот очкарик-сладкоежка? Он явно засаду заподозрит. Дазай разводит руками, делая страшные глаза, словно Чуя его чем-то оскорбил. — Да пожалуйста, пусть заподозрит. Но мы же знаем, как он играет. И не раз его обыгрывали, заметь. — Он снова улыбается, задумчивым взглядом утыкаясь в карту города, где ярким пятном помечены объекты. — Если на кону будут стоять политические десятки да безопасность всего их заведения, то они не побрезгуют пожертвовать опасным мальчишкой с улицы. Да и к тому времени, пока они собирутся его спасать, деньги уже будут у нас, так что это не проблема. Чуя снова фыркает и встряхивает головой, убирая лезущую в глаза вьющуюся челку. — Все равно не убедил. — Неужели не доверяешь мне? Дазай склоняет к плечу голову и становится похож то ли на сову, то ли на попугая, а приглядеться, так и вовсе морда лисья, что непонятного. Глазенки в кои то веки азартом поблескивают, но красок его бледному лицу не придают, лишь большего сходства с чахоточным. Чуя закатывает глаза, скрещивая руки на груди. В слух никогда не скажет, но Дазай и без того знает, что ему доверяют больше, чем себе, какой бы ошибкой это ни было. Конечно, ошибка, а что ещё делать приходится. Их не-всегда-доверие больше походит на игру с закрытыми глазами, из разряда угадайки. Предаст или не предаст, пошутил или на самом деле помирает, ехать спасать его или сбросить вызов? Туда-сюда, туда-сюда, красный или синий, вспыльчивый или невозмутимый, сильный или умный. Выбирай, любить тебе его, или ненавидеть. Путать пальцы в волосах или за эти же волосы бить головой об асфальт. Угадай, Чуя, поставь на кон, выиграв или проиграв все, что имеешь. — Ну так что? Чуя решительным жестом поправляет шляпу и одергивает чуть задравшиеся манжеты. Он поддается вперёд, поставив локти на стол, решительно заглядывает в покойные темные глаза. В них нет сомнений, нет раздумий. Без него или с ним, игра будет разыграна. Мирный житель или мафия, доктор или шериф, путана или маньяк. Все фишки на столе, все роли у игроков. — Город засыпает? — глупо и так по-детски хмыкает рыжий, чувствуя, как его лицо трескается в слишком уж довольной ухмылке. Дазай тоже улыбается, не как человек, бодрствующий какие уж сутки. Они славно поиграют, как много лет назад, но уже чуть с большим охватом. — Просыпается мафия. Чуя строго цыкнул, поглядывая на Дазая с неодобрением. Нашел время для помпезных заявлений. Тот галантным жестом открыл багажник и из него чуть не вывалился довольно потрёпанный подросток. Был не связан — все равно в отключке, да и долго не проснется, если повезёт. Чуя небрежно закинул его на плечо, как сумку, и широкими шагами направился в сторону выцветшего зелёного контейнера, порядком заржавелого. Дазай отстал на несколько шагов, запрокинув голову и наблюдая за небом. В том кружили крикливые чайки, не желая садиться на пристань. Корабельный шум не заглушал их стенания, а, казалось, лишь придавал им особой тоскливости. Здесь тоже все было серое. Вода серая, небо тоже. Чахоточный, как называл его теперь Чуя, найдя новую кличку-оскорбление, здесь не казался чем-то инородным. Впрочем, он везде вписывался. Мир вообще со времён четвертого-пятого класса как-то незаметно посерел, насколько рыжик заметил. Обидно, но как есть. Оставалось надеяться, что потом это пройдет и снова выкрутят цветопередачу, но пока как есть, спасибо, что не чёрно-белое кино, а могло бы быть. Ну либо Чуя медленно, но верно превращается в дальтоника, тоже вариант. — Он на тебя так напрыгнул. Я думал, ты там сдохнешь. Уже надеялся, — Чуя пнул тяжёлую дверь и та отлетела с тихим скрежетом. Странное место для встречи, почти наверняка ловушка, но чем черт не шутит. Дазай зашёл сразу за ним, презрительно фыркнув. Чуя его не видел, но готов поспорить, что тот состроил презрительную мину. — Но я, к всеобщему сожалению, жив. И буду признателен, если ты это не станешь исправлять. Накахара от удивления даже обернулся, остановившись, и, кажется, совсем забыл про человека-тигра на плече. — Неужели передумал умирать, мистер первый суицидник страны? Дазай брезгливо поморщился, то ли в ответ на слова Чуи, то ли из-за запаха водорослей, рыбы, отходов и крови. Здесь явно кого-то пытали и, судя по всему, совсем недавно. Так себе букетик, Чуя не может не согласиться. — Нет, просто ты мерзкий, не хочу, чтобы ты до меня дотрагивался. Чуя закусил нижнюю губу, пряча улыбку. Ага, конечно, мерзко ему, а щеки то покраснели, что думал, в полутьме не заметно? Заметно ещё как. — Прошлой ночью ты так не думал. Дазай уже хотел было что-то сказать, но его перебили размеренные громкие хлопки из глубин темного контейнера. На свет медленно вышел человек, не переставая иронично хлопать. Чуе вспомнилось известное клише с мрачным осуждением-похвалой, когда главные злодеи одаривали героев такими «аплодисментами», после того, как последние совершили грандиозную ошибку. Сразу стало не по себе. — Удивительно, джентльмены. Надеюсь, что он не мертв? Незнакомец европейской внешности заинтересованно посмотрел на мальчика и перевел взгляд сначала на Чую, а потом на Дазая, быстро смекнув, кто здесь главный. Его яркие голубые глаза с холодным расчетом и вниманием следили за лицом босса мафии, и Чуя про себя выругался. Надо было стать хотя бы ближе к нему, чтобы в случае чего было удобнее нападать. Да и хотелось видеть, за чем с таким интересом наблюдает их… по всей видимости, «покупатель». — Что вы, все в лучшем виде. Как и заказывали. — Голос Дазая в напряжённой тишине звучал слишком громко и как всегда непринужденно. Если бы Чуя не знал его, как облупленного, то подумал бы, что босс либо спятил, либо действительно расслаблен и, о боже, заигрывает с покупателем. Язык тут же кольнула неприятная горечь от этой мысли, но Чуя быстро согнал ее. Да на его глазах Дазай целовался с каким-то политиком, чтобы отравить, в первый раз такое что-ли. И все же не очень приятно. — Однако, вы знаете, тигриное мясо нынче дорогое. Покупатель ярко и наигранно удивлённо улыбнулся, взмахнув руками. Та ещё парочка клоунов. — Да-да, конечно. Деньги не проблема. Действуем по оговоренной цене? Дазай за спиной Чуи, судя по всему, кивнул, потому что покупатель вытащил из ниоткуда бумажный желтый конверт, распечатал его и показательно вытянул из него несколько крупных пачек. В следующий момент конверт уже пролетел над головой Чуи, оказавшись в руках Дазая. — Здесь половина крупными банкнотами. Вторая будет после того, как тигр окажется у меня. Это, разумеется, лишь большая часть, остальное переведено безналом. Чуя обернулся через плечо, глядя на Дазая. Кивнув, не скрываясь, Дазай снова перевел взгляд на покупателя, с интересом изучая его. Босс покачивался с пятки на носок, расслабленно сунув руки в карманы. Если не знать, даже не скажешь, с каким трудом ему далось решение продать человека-тигра. Особенно учитывая то, что последний ему не принадлежит. Аккуратно стянув мальчика со своего плеча, Чуя подцепил его под колени, а руки закинул себе не шею, чтобы было удобнее нести. Их разделяли всего несколько метров, но стоило ему сделать всего один шаг, он почему-то засомневался. Причин не доверять Дазаю не было, однако ярко лыбящийся блондин, похожий на автоменеджера, вызывал очень большие подозрения. Ещё раз оглянувшись назад, Чуя не смог зацепиться взглядом за глаза Дазая, но все же, недовольно выдохнув, подошёл к покупателю и положил тигра у его ног, как какого-то жертвенного ягненка. Он замер на месте, ожидая, когда вручат вторую часть суммы. Покупатель, наклонившись, внимательно оглядел «товар», словно сомневался в его подлинности. Пробормотав что-то одобрительное, он улыбнулся и всучил Чуе деньги во втором конверте. И во второй раз Чуя не увидел, откуда он его достал. Магия, не иначе. — Отлично поработали, парни, расходимся. — Покупатель легонько пнул тело и скомкано пошутил про мертвячину, нахмурившись. — Как я и заверял, со мной никого, но ровно через десять минут тут появятся мои мальчики, так что советую торопиться. Дазай хлопнул в ладоши, громко объявив о том, что было очень приятно иметь дело, и позвал Чую. Он последний раз хмуро оглядел блондина, но все же последовал к выходу, то и дело оглядываясь. — Семь миллиардов йен. — Дазай глубоко вздохнул, прижимая деньги к груди. — Красота. Чуя фыркнул, пнув валявшуюся на дороге консервную банку. Та звонко подскочила и со скрипом проехала полметра, после чего испуганно замерла, явно ожидая второго удара. Птицы все так же кричали в небе, на близлежащем бедном базаре тоже кричали, а вот банка молчала. На душе было как-то паршиво. — Ты уверен, что он нас не наебал? — Ему действительно не за чем. Для них такая сумма — пустяк, — хмыкнул Дазай, нагло забирая у Чуи вторую пачку, хотя тот и не был против, и спрятал ее в кейс. Чуя в который раз за день пропустил, откуда у других берутся вещи. Спать надо больше, пожалуй. — Сейчас наверняка думаешь о том, почему бы нам не потребовать все перевести безналом. Они вроде как почти государственная организация и может завестись дело, а такое уже бывало, так что если обнаружится, что небольшой организации, которой мы представлены закону, была переведена такая огромная сумма — возникнут вопросы. Ну,а обманывать нас им просто нет резона. — Во-первых, не убедил, умник, а во-вторых, я вообще думал о том, что с тобой свихнутся можно и хотел спать. Дазай снова тихо рассмеялся, но в нем сквозила усталость. Чуя почти слышал звук, с которым перезагружался мозг босса, как компьютер после долгой непрерывной работы. Он и сам устал сильно. Сейчас бы домой и укутаться в одеяло, а потом спать, спать, спать несколько суток подряд, чтобы проснуться только тогда, когда мир снова станет ярким и красивым. Такое, конечно, вряд ли произойдет и Чуе придется подниматься часов в восемь, если не в семь, потому что Дазай из вредности не даст ему даже поспать по-человечески, но какая разница, все равно он попытается выспаться. — Привет, Куникида. Чуя вздрогнул, подняв глаза. В паре метров от них, в тени другого контейнера, действительно стоял самый настоящий Куникида. Стоял и неодобрительно смотрел на них. Учитывая то, что они украли его сотрудника, становилось неспокойно. Чуя бросил взгляд на приветливо улыбающегося Дазая и поджал губы, соображая, где может прятаться подкрепление. — Он сказал, что один, но что-то я ему слабо доверяю. С северной стороны двое его парней, внутри ещё один, скорее всего эспер. — Дазай звонко отсчитал несколько пачек из одного конверта и бросил их в сторону Куникиды. Деньги упали на землю, прямо к его ногам, детектив смерил их подозрительным взглядом, натянул перчатки и только после этого осторожно взял купюры, стараясь не подносить к лицу. Дазай почти оскорблено ахнул. — Не доверяешь мне, да? Там как и договаривались, все честно. Куникида фыркнул и поправил очки. — С тобой честно не бывает. — Он кивнул кому-то в темноту и прямо из тени появился десяток людей в военной форме. Они неслышно скользнули к зелёному контейнеру, где проходила сделка, и скрылись в темноте. Только после этого Куникида вздохнул и положил деньги в кейс (они эти кейсы за пазухами прячут, что-ли?). — Здравствуй, Чуя. — Угу. — Накахара переводил взгляд с детектива на босса и злился одинаково на обоих, потому что, сюрприз, ему снова никто ничего не сказал, опять, да он даже не удивлен, просто уже не понимает, почему до сих пор не убил бинтованного во сне. — Он тебя не просветил? Почему я не удивлен. — Да я вот тоже. Чуя злобно обернулся на Дазая, который только руками развел. Мол, ну а что мне оставалось делать? Куникида снова вздохнул, как старшая сестра, чьи братья опять рвут друг другу волосы. Пока ещё нет, но скоро точно перья полетят. — Мы же в команде работать должны, Дазай. Дазай сидит на парте, болтая ногами, и слушает Чую даже не в пол уха, а скорее в четверть, если не в пятую часть. Закинув голову назад, он с интересом рассматривает лампу в кабинете математики. Одноклассники все уже утекли, это не может не радовать, хотя бы поговорить могут спокойно. — Мы завалили эту игру только потому, что ты сговорился с шерифом, а меня не соизволил поставить в известность. — Чуя уже даже не злится, оставив на голове Дазая шишку, но все же руки чешутся покалечить одноклассника. — Теперь ещё неделю ждать до следующего собрания. Пожимая плечами, Дазай ёрзает на месте, оглядываясь на свой рюкзак, и наверняка хочет спрыгнуть и сбежать, но Чуя хватает его за локоть, удерживая на месте. Их глаза на секунду встречается и Дазай поджимает губы, отводя взгляд. — Дазай, мне нужны гарантии, что ты меня не предашь. Я не могу все время играть, зная, что в любой момент меня могут убить, просто потому, что ты решил по-другому разыграть карты, при этом пожертвовав мной. В ответ упрямо молчат и Чуя печально хмыкает, запрыгивая на парту рядом с Дазаем. Он уже не болтает ногами, сидит на удивление тихо, совсем на него не похоже. Чуя тоже молчит, рассматривая еле видные уравнения, выведенные на доске аккуратным почерком, но потом торопливо стёртые. Учительское место пустует, на нем лишь забытый и брошенный белый халат, а на столе стопка тетрадей, проверенных, но оставленных в классе до лучших времён. Атласы на стенах, потрёпанные, но живые. Поверх них наскоро приклеенные ватманы с яркими уравнениями, нарисованными для красоты, а вообще для проверочной комиссии. Где-то за спинами в стену вросли шкафы с пособиями, они покрылись пылью и, кажется, сами не знают, во чье благо они тут стоят, когда последний раз их открывали во времена этой самой комиссии. Чуя опускает взгляд и долго пытается разобрать корявую надпись в углу парты. То ли мат, то ли шпаргалка, он так до конца и не понимает — бросает это дело. За окном тихо начинает накрапывать дождь. Редкие капли разбиваются о железный отлив, наигрывая какой-то популярный мотивчик из мюзикла. Пыль летает в воздухе, совсем не сочетаясь с косыми каплями, но она есть и летает, наплевав на то, что портит картину. Небо, да и в целом пространство за окнами, кажется слишком светлым и ненатуральным, как будто его вставили на зелёном фоне. Чуя неожиданно для себя думает о том, что, наверное, запомнит этот момент. Он остаётся в памяти, как фотография на старой пленке, выцветает, тусклеет, но остаётся. Дождь, пыль и Дазай под боком. Последний обиженно сопит, обиженный непонятно на что, а может это просто у Чуи проблемы с распознаванием эмоций и Дазай сопит виновато и покаянно. — Скажи уже хоть что-нибудь, а то как будто младшего брата своего ругаю, — фыркает Чуя, толкая «соседа» в бок, на что тот улыбается уголком рта и поднимает на него глаза, совсем не виноватые, но какие-то загнанные, как будто ему угрожают пистолетом. — А, точно, забыл, я же старше. У, малолетка безмозглая. Дазай рассыпается в смехе и за ним Чуя мелко смеётся. Их смех тает в звуке дождя и со стороны кажется, что они смеются грозой и майской погодой. Язык вдруг кусает сладкий вкус вина, как тогда, года два назад на каком-то семейном празднике, когда Чуе налили попробовать. Девятый класс не грешен на алкоголь, но случайно попавшая на язык капля дождя почему-то напоминает вино. Такое же красное, как покусанные губы Дазая, и Чуе становится интересно — правда ли, что они тоже по вкусу похожи на вино. — Зато я выше, гном, — тихо хихикает Дазай и ударить его почему-то не хочется. Дождь усиливается и пляшет барабанной дробью по сливу. На щеку Чуи прилетает капля из открытой форточки и он удивлённо поворачивается к окну, глядя на то, как водяная пыль витает в воздухе. Дождь то замирает, то снова барабанит по стёклам, как котенок, готовящийся к прыжку и все время отвлекающийся. Чуя вздрагивает, когда по щеке проводят пальцами, стирая незаметную каплю. Он боится оборачиваться — не хочет видеть глаза Дазая в этот момент. Поэтому просто смотрит на то, как капли весело прыгают по железу и ждёт, пока отдернуться чужие горячие пальцы. — Это я ещё расту, придурок. Чуя наотмашь даёт ему подзатыльник, но скорее для вида, и Дазай, тоже для вида, громко возмущается и айкает. Дождь усыпляет бдительность и обиду, оставляя только усталость и ощущение, что где-то тебя обманули, а ты доверчиво продолжаешь тыкаться носом в проволку, не ожидая, что тебе лицо порежут. Несколько секунд они сидят в тишине, каждый о своем. Ногами больше не болтают, даже не думают. Чуя молчит о дожде, разочаровании и холоде на щеке, а Дазай даже, похоже, сам не знает о чем молчит. И, если честно, Чуя не испытывает большого желания узнать, да и Дазай, похоже, тоже. Момент тянется холодной патокой, пропуская их через себя, как тряпичных кукол. Воздух тоже тянется, он пыльный и влажный, такой, может быть, в аквариуме, но они всего лишь в классе математики. Стёртые уравнения, дождь, ругательство на краю парты и почти-почти соприкасающиеся костяшки мизинцев. — Пообещай для приличия что-ли, может мне играть спокойнее будет, — вздыхает Чуя, поправляя школьный пиджак, про себя сравнивая его с кителем, спрыгивает и хватает рюкзак с парты, направляясь к выходу, зная, что Дазай скорее язык себе откусит, чем что-то пообещает, да ещё и Чуе Накахаре упаси боже такое даже представить. — Обещаю. Чуя замирает на пороге, не решаясь оглядываться. По классу разносится хихиканье и песни дождя, а ещё его собственное сердцебиение. Хочется растворится в воздухе, став пылью. Верить ему не хочется. Потому что обманет, Чуя точно знает на все сто процентов, да ещё и пять в придачу. Верить Дазаю — подписать себе смертный приговор, а ещё на всякий случай сковать себя наручниками и кляпом, вприпрыжку отправившись к эшафоту. Потому что Чуя понимает, что бред это все и, конечно же, его не поставят в известность, если план резко поменяется, потому что ловить надо на живца, а чиби очень плохой актер. Потому что потом будет неприятно и больно снова разочаровываться, хотя до конца так и не поверил. Зато можно будет самодовольно хмыкнуть «ну я же говорил», когда игра закончится в пользу мафии или шерифа, или за кого там будет играть Дазай, не суть. — Ты пообещал. У Чуи голос прокуренный и сиплый. Под вечер даже не тянет шутить про выступление в гаражных бандах, поэтому Дазай помалкивает в тряпочку и тихо давится вином из пакета. Босс мафии в тесной старой кухне пьет самое дешёвое вино, из того, что нашли в круглосуточном, а его правая рука и советник мрачно пускает дым Мальборо. Открытая пачка Винстон лежит на липком столе, никем не тронутая и всеми забытая. Дазай редко угощает, Чуя никогда не принимает. — Пообещал. Дазай пожимает плечами как-то легко, как будто его обвиняют в том, что он забыл снять белье с сушки. А взгляд все же прячет. Чуя усаживается на подоконник, глядя на ночной город. У лисиц норы под дубом. У глав мафии норы в трущобах. — И нарушил обещание, — цокает Чуя, выбрасывая в форточку окурок, и опирается спиной о стекло. У него пальцы дрожат и горло от дыма жжет, но чем-то руки занять надо и он чуть не тянется за новой сигаретой, вовремя себя одёргивая. На жвачки перейти что-ли. — И нарушил обещание, — кивает Дазай и оставляет пакет в сторону. Противно. С него противно, с себя противно, с квартиры для собственной смерти противно. У Чуи пальцы липнут к подоконнику, на нем пролитый сок, и спина к стеклу, то просто холодное и на него пока что ничего не пролили. В квартире не пыльно и даже, удивительно, не душно. Чуя исправно убивает свои лёгкие в форточку, Дазай исправно убивает свою печень в раковину. Один не терпит никотин, другой дешёвое вино. Вот и делятся чем приходится. В этом даже какой-то символичный подтекст можно было бы найти, если закрыть глаза на то, что оба с одинаковой скоростью планомерно убивают себя в старой однушке на окраине. Дазаю бы понравилось, если бы приносило результаты — от одного пустого вечера в неделю ничего не будет. Обидно как-то даже. Столько попыток угробить свое здоровье, а до сих пор хоть бы хны. — И что мы будем делать? — голос на последнем слове прыгает вместе с Чуей, правда не с подоконника. Дазай неопределённо ведёт плечом, покончив с разглядыванием стола и переключившись на окно. Вид и правда завораживает. Седьмой этаж, двадцать метров с хвостиком бессмысленного падения в пустоту. Разве что удастся увидеть напоследок ярко-желтые огни автострады, которая змеится прямо сквозь чёрное полотно. Ну и взгляд круглосуточник на европейский манер зацепит, если совсем повезет. Чуя шаркает по полу в сторону кухонного гарнитура, хотя идти тут полтора мелких шага, ставит чайник и опирается поясницей о столешницу, конечно же складывая руки на груди. На ногах болтаются потрёпанные тапки, слишком велики и размотаны для его ног, но плитка на полу холодная, да и по линолеуму особого желания ходить нет, особенно учитывая, что тот уже пузырями пошел и выглядит если не враждебно, то угрожающе. Дазай вот босиком сидит, полностью оправдывая звание суицидника. В своих строгих брюках, единственно сохраняющих свой первозданный вид, он выглядит как уставший от боевиков главный герой. Рукава рубашки, закатанные до локтей, и расстегнутая пуговица на воротнике, не говоря уже о галстуке, который, кажется, потерялся где-то на темных улицах. Чуя даже не хочет задумываться, насколько потрёпанным выглядит он сам. Чайник звонко выстреливает в тишине и рыжий наконец отрывает взгляд от своего босса на их кухне. Два пакетика летят в кружки, одна с забавным котом, другая просто белая, но со сколотой ручкой. Чуя недолго шарит по шкафчику и, стоит пальцам наткнуться на нужную коробку, ловко выуживает сахар в кубиках. Дазай любит с двумя. – Что мы с этим будем делать? — повторяет он вопрос, а Дазай пожимает плечами. Неудивительно, в общем-то, но все равно неприятно. На стол с тихим стуком опускается чашка со сколотой ручкой, а на подоконник — с котёнком. Рыжий хрустит пальцами, усаживаясь на свое место, ещё теплое после его пробежки за чаем. Дазай недовольно косится на кружку и за ней не тянется. От вина ещё не отошёл, наверное. Да и Чуя не слишком уверен во вкусе заваренной химии после двух выкуренных сигарет. А пальцы за третьей чешутся. — Паника-паника, паника-паника, — нараспев тянет Дазай, подперев щеку ладонью. У него в руках оказывается грязная, старого вида ложка, и он принимается лениво перемешивать ею чай, с интересом наблюдая за тем, как растворяется сахар. Чуя мрачно хмыкает, песню узнав, но не решившись подпевать. Дазай щурится, как кот, протягивая руки через стол. Весь из себя уставший школьник и ведь не скажешь, что нажрался дешёвым вином, как свинья, а до этого ещё в который раз пырнул Чую по живому месту. И сидит, улыбается, голову на руки положив. Тихонько напевает что-то, замирая на секунду, беззвучно шевелит губами и снова мычит нежный мотив. — Что с ней станет, с любовью к тебе, — тянет он, глядя на Чую снизу вверх. А в полутьме глаза блестят, черные, точно-точно нализавшийся кот. Свет только от гирлянды, протянутой под кухонными шкафчиками и от уличных огней. Но тот едва-едва долетает — путается в белых занавесках. И пахнет на той кухне вином, деревом и разочарованием. Рыжий хмыкает и снова прыгает на пол, направляясь к выходу. Ему в след запоздало кричат не выходить из комнаты, дабы избежать роковой ошибки. Чуя застывает в дверном проёме, собственно, без двери и оглядывается назад. Дазай совсем раскис и полулежит на столе, но, кажется, ещё соображает. — Если Иосиф Александрович не против, я все же пойду в туалет. Дазай кивает, лениво дёргая рукой в широком жесте, мол, ступай. — Только в уборную и сразу же возвращайся. Когда Чуя снова показывается на кухне, пьяный Дазай куда-то растворяется. Именно растворяется и именно куда-то, потому что окно открыто настежь, а на подоконнике, свесив ноги, сидит мрачный черный человек. Рыжий устало вздыхает и, подцепив его чашку, сует ему в руки, забираясь следом. Мрачный человек двигается и теперь Чуя тоже может сидеть на подоконнике, опасно свесив ноги. Здесь высоко, темные ночные псы не покусают их за пятки, правда падать будет больно, поэтому тонкие ветки лучше не ломать. Рассвет и не думает заниматься и вряд ли он неправ — Чуя не помнит, когда последний раз смотрел на часы, после того, как они завалилась в квартиру с полными карманами купюр. — Так надо было сделать, понимаешь? — начинает Дазай, отхлебывя чай. — Агенству тоже не помешают деньги, но тигр им важен, да и Йокогаме в целом. Не я решал, кто будет в курсе, а кто нет. Секрет, который знает больше двух людей — уже не секрет. И выбирая между тобой и Куникидой… Чуя дёргает рукой, мол, не важно. Город тает перед глазами и огни плывут сквозь голову куда-то в квартиру, пылью оседая на столе и старом фикусе в углу. Где-то у соседей включается музыка, французский винтаж или что-то такое. У старичков есть вкус, а Чуе нравится мысль, что в их молодости они любили и плакали под эти мурчания. Поэтому он слушает молча, не смотря на позднее время, не спешит стучать по батарее. Дазай зябко ёжится и пересаживается поудобнее, чтобы его длинные ноги не стукались об отлив. — Надо же, ни одной суицидальной шутки, — хмыкает рыжий и старается вниз не смотреть. Как минимум потому, что с высотой у них дружбы не водится. — Ты не заболел часом? Дазай пожимает плечами и оборачивается назад. Наверное, бухло свое ищет. Чуя кривится, но у самого руки по сигаретам скучают. Мори-сан, так трепетно относящийся к их здоровью, наверняка навалял бы им по первое число. — Ты не любишь, когда я так шучу. Рыжий посмеялся бы, да боится наебнутся. Поэтому просто фыркает, прислоняется виском к холодной оконной раме и закрывает глаза. — Когда это ты начал заботиться о моих чувствах? — второе дно у фразы с громким щелчком падает на пол и ещё долго крутится по плитке, как случайно выпавшая монетка фокусника. Оба замечают прокол, но позволяют фокусу дойти до конца и честно делают вид, что всё так и надо. Дазай снова пожимает плечами, а Чуя снова вздыхает. Воздух становится кислым от напряжения. Как заражённая инфекцией вода — если погиб источник, вниз по течению будет тоже самое. Оба знают о мертвой лани на вершине, но продолжают черпать ладонями воду. Тишина колет глаза и щеки, а если ее вдохнуть, ещё и горло, поэтому они задерживают дыхание и смотрят на город. Было бы красиво, если бы они не видели это уже тысячу раз. За спинами тихо мигает жёлтым гирлянда, выступая в качестве светомузыки. Ей аккомпанирует низкий бас гудящего холодильника. — Давай я забуду об этом? Сделаем вид, что ничего не случилось, а потом через несколько лет ты снова обманешь меня, — Чуя почему-то улыбается, хотя ему не хочется. В голову бьёт невыпитое вино и выкуренные сигареты. — Несколько лет это большой срок и я благодарен, что смог провести его с тобой. Дазай тихо кивает и даже в темноте Чуя видит, что он поджал губы. Тишина между ними больше никакая. Не давящая, не оглушительная. Просто никакая. — Почитай мне что-нибудь, — шепотом просит Чуя и на Дазая не смотрит, зная, что тот все равно услышал. Все же закуривает. Зажигалка на мгновение вспыхивает и освещает уставшее лицо Дазая. Чуя давится горьким дымом и выдыхает в холодный мир за окном. — Я спокоен, я иду своей дорогой. Не пою, что завтра будет веселей. Я — суровый, я — суровый, я — суровый, — тянет Дазай, глядя на небо. Может, пытается разглядеть звёзды. — Улыбаешься в ответ… — А я — сирень, — Чуя на самом деле улыбается, но не как в стихотворении. Оно нежное, красивое. Когда читаешь его, хочется улыбаться и цвести. Он же улыбается грустно и немного загнанно. Он устал и уже отцвел, но терять лепестки — больно. Дазай смотрит на него с прищуром и мотает головой, как прогоняет наваждение. Стихи у него всегда отрывками, осколочные, по несколько строф. Вот он и скачет с них на что попало. — В этом смысле мы — чета, в вышних слаженный союз. Ниже — явно ни черта. Я взглянуть туда боюсь. Крепче в локоть мне вцепись, побеждая страстью власть тяготенья — шанса, ввысь заглядевшись, вниз упасть. Когда Дазай читает на память эти отрывки, глаза у него становятся грустными и настоящими. Выглядит это странно и местами пугающе — как будто у плюшевой куклы вырывают ее стекляшки и дают два зеркальца, мол, перебейся этим. Бедная кукла потерянно вертит безглазой головой и не знает, что ей делать. Чуе даже жалко его. — Сейчас бы гитару и на чердак, — мечтательно бормочет Дазай, глядя вниз. Не прыгнет. А если прыгнет, то Чуя в любом случае что-нибудь придумает. — Прямо как в девятом классе. Чуя молчит и тянет к себе его лицо, обхватывая ладонями щеки. Целует осторожно, словно боится, что его оттолкнут. Дазай замирает под ним и дышит испуганно, катастрофически растерянно. Голова кружится и болит, когда он зарывается пальцами в рыжие волосы. Шаг туда, шаг обратно — пропасть семиэтажки. Дазая бьёт крупная дрожь, а у Чуи губы соленые. То ли от слез, то ли от крови. Честно-честно, последний распоследний раз Чуя прячет свою обиду в поцелуй. У обоих губы покусаны, покрыты жёсткими хлопьями, а у Дазая и вовсе начинают кровоточить. И глядит он побито, как провинившаяся собака. А Чуе мерзко, противно до одури, потому что он целует, только когда ему больно. Целует, чтобы забыть, что его снова обманули и предали, оставив в незнании, как маленького ребенка. Эй, мы же команда, чиби. — У тебя и правда губы со вкусом вина, — шепчет ему в поцелуй Чуя и шмыгает носом, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. Дазай растерянно смотрит на него и от его взгляда легче не становится. Кажется, даже не понимает, что сделал не так. Они сидят до самого холодного рассвета, совершенно не впечатляющего, какого-то дохлого и вымученного. Дазай обнимает Чую за плечо, а тот утыкается ему носом в шею и старается вдохнуть как можно больше его запаха. Потому что утром, ровно в шесть, когда будильник в другой комнате едко звякнет, Дазай мазнет его по щеке поцелуем и поправит свою рубашку. Он поменяет бинты на запястьях, накинет пиджак и выйдет из квартиры, кинув подождать полчаса и идти следом. Чуя будет много курить, за эти полчаса больше, чем за всю ночь, залпом допьет свой холодный чай и поставит кружку в мойку. Не глядя в зеркало, подцепит пальцами шляпу и сбежит по лестнице, хлопнув за собой дверью, даже не закрыв на ключ. На улице холодно, он не помнит, какой сейчас месяц и не помнит, почему он все ещё здесь, но шагает по мокрому асфальту к своей машине, а карман брюк оттягивает пачка купюр. Он снова и снова обжигает пальцы, сжимает руль дрожащими руками и кричит на провинившихся подчинённых. Взгляд у Дазая снова холодный и отстранённый, на его столе снова крепкий кофе, а оставленные на шее поцелуи горят, даже если туалетная плитка за спиной холодная. Губы винные, красные и покусанные. Вздох Чуи слишком громкий и он закусывает щеку. Глаза почему-то режут слезы. Дазай растрёпанный, покрасневший, с блестящими глазами и дрожащими губами. Отстраняется и пристально вглядывается в его лицо. Далеко, его мысли и он сам далеко, а хочется хвататься за чистые манжеты, тянуть к себе и сжимать в пальцах холодный хлопок. И волосы у Дазая пахнут кофе почему-то. Чуя кофе не любит но все равно прижимается к нему так крепко, как может, чувствуя, как его по спине поглаживают. В офисных туалетах всегда пахнет лимоном и средством для чистки, а у него нос режет и в горле ком, он запахи плохо различает. — Если буду мафией в следующей игре, то, так и быть, не буду убивать тебя первым, — шепчет Дазай ему на ухо, прижимая к себе, чтобы не было холодно. Чуя тает и пропускает руки подмышками, царапая ткань рубашки на спине. Как можно ближе, чтобы услышать сердцебиение и понять, что ему не врут. Дать себе повод поверить. — Мафией в следующей игре буду я, — бормочет Чуя и ему так по-детски хочется, чтобы его сейчас поцеловали в макушку и повели пить чай, что он сжимает пальцы ещё сильнее, стараясь раствориться в объятьях. Поднимаясь на носочках, он оставляет лёгкий поцелуй на губах, а хочется просто провести по щекам ладонями. Погладить пальцы, перебирать волосы и долго-долго обнимать, захлебываясь из-за того, что не можешь схватить яркую звезду и прижать ее к себе, потому что обожжешься. Но он готов обжигаться, раз за разом, чтобы больно было смотреть на ладони. Если ему позволят обнимать Дазая, оставлять на его лице поцелуи, вплетать пальцы ему в волосы. Прощение пахнет сигаретами, вином и солнцем. Чуя утонет в этом запахе, зацепившись за испуганный взгляд ничего не понимающего Дазая.