Под остриём пера

      У Жени на запястье — совсем тонкие шрамы, похоже на запятые. Всего парочка, не больше. Их и не видно, если не знать, куда смотреть и где искать. Они появились всего пару лет назад, и с тех пор больше их не становится. Женя всегда осторожен и сдержан, после того, как он узнаёт о скрытой в нём магии, все его усилия сводятся к тому, чтобы к этой магии не прибегать. Он и не пользуется совсем своей силой после того, как отчётливо понимает, что же она делает и какой ценой, всегда справляется с искушением — это на удивление просто. Ему в разы интереснее выгрызать достижения в честной борьбе, а не ворожить их себе. Хотя наворожить обманчиво несложно: всего-то и надо, что поднести к запястью стальное пёрышко, острое, как бритва, а потом черкнуть на бумаге несколько слов, облечь в них заветное желание. Чем сложнее желание, тем больше для него потребуется крови — и обязательно горячей, пульсирующей как можно живее. Всё-таки это жертва в обмен на чудо, обойтись порезанным пальцем не получится. Женя ставит ряд дерзких экспериментов на самом себе, опытным путём выясняет все важные подробности — а потом прячет стальное пёрышко как можно глубже в ящик стола и запрещает себе к нему прикасаться. Он должен быть способен на всё сам, безо всяких чудес.       Поначалу отвыкнуть от мысли о том, что можно всё перевернуть в свою пользу одним росчерком пера, отказаться сложно; потом Женя понемногу приучает себя меньше думать о чудесах, больше — о том, что надо работать и рассчитывать на собственные силы. Может, Женя излишне наивен, но он желает бороться честно, а не пользоваться неведомым образом выпавшим ему мистическим козырем. Сначала это тяжело; потом, когда усилия начинают окупаться и дают результат, становится легче и легче день ото дня. Поездка в Стокгольм на мировой чемпионат, добытая с таким огромным трудом в первый же взрослый сезон, и вовсе ощущается как волшебство, притом волшебство абсолютно рукотворное, совершенно не сверхъестественное, и оттого гораздо более ценное. Жене сложно даже сформулировать, насколько ему приятно: он это всё сам, никакого мошенничества, никакой магии. Он не прибавляет ни единого шрама на запястье для того, чтобы прорваться на мир. И дальше точно так же может сам — он даже не берёт стальное пёрышко с собой в Стокгольм, вызывающе оставляет его дома. Ему ни к чему. Он и так замечательно со всем справится, своими силами.       Оказывается, не со всем, и не справится. Есть и такие вещи, с которыми не справиться ни зубрёжкой, ни усердными тренировками. Женя чувствует свою полную беспомощность, когда его пронзает взгляд карих девичьих глаз, ясных и живых. И все его достижения, до этого казавшиеся такими славными и важными, вдруг ощущаются как зёрна риса в ладони — чем-то крохотным и незначимым. Чем-то совсем бесполезным.       Аня начинает нравиться ему катастрофически быстро, ещё в первый же день в Стокгольме. Там, в отеле Женя помогает ей разобраться с ключом от номера — эта карточка почему-то работает совсем не так, как на ней нарисовано, и требуется нетривиальное движение, чтобы открыть дверь. Жене это объясняет Миша, а сам Женя делится этим знанием с Аней, которая сконфуженно смеётся и то и дело стреляет глазами поверх медицинской маски. Она вряд ли что-то такое имеет в виду, скорее всего, это просто девичье смущение, и только, но Женю от её коротких и тёплых взглядов бросает то в жар, то в холод, и то и дело по спине бегут мурашки. Женя ещё на свою голову замечает, что Аня красивая, и это как первый шаг прямиком в трясину. Дальше становится только хуже: случайная искра интереса разгорается, перерастает в симпатию и жжёт всё жарче.       Вот только знаки внимания Аня не принимает. И вообще внимания на Женю почти не обращает. Сперва ей не до этого, потому что она вся погружена в тренировки и работу на результат; потом она становится чемпионкой мира, и знаков внимания вокруг неё становится хоть отбавляй, куда более существенных, от гораздо более ярких и сильных спортсменов, да и не только, а в целом — от более примечательных мужчин. Если она пожелает выбрать, то выбор будет богатый. И, конечно, нескладный семнадцатилетний мальчишка для неё не будет в числе самых привлекательных вариантов.       Женя со своей стороны, конечно, тоже пашет на результат — куда без этого, его сюда затем и отправили. Только ему до мировой элиты далеко даже со всем старанием, даже со всей чистотой выездов. Если сравнивать всё это с балетом, то пока Аня — прима, Женя — десятый лебедь в третьем ряду кордебалета. Конечно, из третьего ряда его не видно и не слышно. Взгляд Ани скользит по нему со спокойным равнодушием: она, похоже, не относится к Жене никак. Знает о его существовании, но не более того.       Ну, хоть неприязни не чувствует. Это уже не так плохо.       Вернувшись из Стокгольма, Женя впервые за долгое время достаёт стальное перо из ящика стола. Смотрит на острый кончик, схожий с лезвием, и думает: один росчерк, всего один. Даже не писать ничего совсем уж радикального, ничего слишком сильного. Не просить немедленной и безусловной симпатии в ответ — просто пожелать, чтобы Аня его слышала. Всего-то привлечь её внимание, а дальше он справится сам, как делает всегда. Ну, попытается справиться. Соблазн ощущается огромным, как никогда раньше: собственные чистые прокаты волновали его меньше, чем сейчас волнует возможный ласковый взгляд карих глаз.       Это какая-то… непростительная слабость. Женя заставляет себя снова спрятать перо как можно глубже в ящик, а для верности заваливает его сверху старыми конспектами. Ему не нужны чудеса. Он сильнее этого. Должен быть сильнее — иначе что он будет представлять из себя в отрыве от магии?       Ему кажется, что в Осаке всё-таки случается незначительное, но потепление. Там сильнее ощущается командный дух — неудивительно, ведь и чемпионат всё-таки командный, — и сборная чаще держится вместе, живее общается, и все ребята больше внимания обращают на прокаты друг друга. Они ведь тут все одним флагом повязаны, и проиграют или выиграют только вместе. Здесь Жене совершенно естественно торчать с Аней в одном кике, обращаться к ней с какими-то вопросами или наблюдениями. Ухаживать по мелочам, но не навязываться, миллиметр за миллиметром пытаться приблизиться. Более того, Аня и сама периодически обращается к нему, начинает чаще его замечать, и как будто уже видит в нём не просто статиста, а кого-то, тяготеющего к доброму приятелю. Мужская одиночка здесь, в Осаке, ощущается для российской сборной самым слабым звеном, все стараются подбодрить и настроить выгрызать прыжок за прыжком, балл за баллом. Аня не исключение. Она со старательной честностью находит для Жени вдохновляющие слова, а Женя смотрит в её прелестные карие глаза и думает: вот оно, его окно, его шанс запомниться ей. Шанс успеть построить хоть что-то, хотя бы тень приятельских отношений, чтобы потом пытаться развивать дальше.       Но для этого, понятное дело, для начала надо не провалиться на команднике. Не оставить о себе паршивого впечатления. Не стать тем, кого все будут неистово клеймить за упущенную медаль вплоть до следующего чемпионата, а то и дольше.       Пахать на результат Жене не впервой. Он точно так же, как в Стокгольме, делает глубокий вдох, заставляет себя успокоиться — и катает чисто: это сейчас максимум, который он способен выдать. Ему даже будет слишком жирным мечтать о каких-то внятных бонусах за элементы — ему бы в минус не уходить, вот главная и самая реалистичная задача на сегодня. Он справляется, не без шероховатостей, но справляется. В кике его одобрительно хлопают по спине, и, кажется, тонкая ладонь Ани тоже прикасается к плечу — от этой мысли Женя вспыхивает, и хорошо, что медицинская маска скрывает его жгуче заалевшие щёки. Впрочем, сложно сказать, что он действительно почувствовал сквозь плотную спортивную куртку, а что ему просто почудилось.       После Осаки у него остаётся воспоминание о том, как он надевал медаль Ане на шею и обводил пальцами ленту, представляя, что обнимает тонкие плечи, и номер Ани в телефоне. Первое, тревожа, снова и снова грезится ему по ночам, второе неустанно терзает при свете дня. Женя отважился попросить номер уже только в московском аэропорту, и пообещал и Ане, и самому себе, что не будет надоедать сообщениями — а в итоге не пишет вообще. Только смотрит на аватарку в чате, да там и залипает. Аня на этой фотографии по-особенному милая, такая, что в груди сердце трепещет нежно и уязвимо. И вместе с тем — ровно на том же фото Аня удивительным образом выглядит по-ледяному недоступной. Конечно, она ведь чемпионка мира — а Женя кто? Проехался в команднике на плечах у настоящих чемпионов? Что ещё за достижение такое? Стоит начать разбирать самого себя по косточкам, и от самого себя практически ничего не остаётся. Золотая медаль командника кажется незаслуженной, словно украденной, и жжёт глаза: Женя прячет её, малодушно не решаясь держать в одном ряду с другими наградами.       Зато вместо медали на свет снова появляется стальное перо: Женя подолгу вращает его в руке, рассматривает серьёзно как никогда, впервые чувствует настолько острое, изматывающее искушение. Примеряет острый конец к запястью, к синим росчеркам вен. И думает: что он может написать? Какое слово поможет ему всё изменить, перевернуть всё в свою пользу — но при этом не будет откровенным жульничеством? О чём попросить судьбу, на что обменять свою кровь? Женя не знает ответа. Он пялится на пустой лист и ничего не может выдумать. Самая прямая просьба кажется самой неправильной, самое горячее желание, которое можно обменять на кровь, — самым ошибочным. Цена любви будет невысока, если эта любовь будет фальшивой, если искренности в ней не окажется ни на грош. Но как получить искренность искусственным путём? Разве у этой задачи вообще есть решение? Жене ничего подходящего на ум не приходит.       Стальное перо теперь всегда у него на столе, в подставке среди обычных ручек. Это опасно: если всё время держать возможность на виду, рука будет непроизвольно к ней тянуться. У Жени и тянется. Перо соблазняет его пожелать для себя успехов не только в любви, но и в учёбе, и в спорте, и во многих других начинаниях. Крови как будто много, её как будто не стоит жалеть. Женя с трудом запрещает себе смухлевать во время вступительных экзаменов — начнёт с малого, а дальше что? Будет мухлевать и во время учёбы тоже, а после вообще станет врачом-жуликом? Вот так перспектива, неприятнее и выдумать сложно. Женя приобретает дурацкую привычку лупить себя линейкой по рукам, чтобы отрезвить и заставить отказаться от дурацких идей — почему-то это ему проще, чем убрать перо. А магия продолжает рождать соблазны, обещая сделать всё обманчиво, сокрушительно простым, и самый страшный соблазн терзает Женю, пока у него перед глазами продолжает стоять образ неприкосновенной Ани.       Женя так привыкает к этому образу, прочно закрепившемуся у него в голове, к головокружительному сочетанию очаровательного тепла и неприступного льда, что на осенних контрольных прокатах вид Ани его неожиданно потрясает. Аня выглядит… не такой. Непривычной. Не надломленной, но как будто уже готовой надломиться. Женя не понимает, откуда вдруг взялась эта ранимость, понимает только, что его лишает покоя эта тень обречённой тревожности на Анином лице. Он бесцеремонно лезет к Ане с расспросами, понимая, что суётся откровенно не в своё дело. Что не так уж они и близки для подобной откровенности, что Аня имеет полное право назвать его нахалом, и отходить чехлами от коньков по голове, и прогнать на все четыре стороны. Но Аня смотрит с лёгкой тоской и не гонит. И даже вдруг позволяет Жене втянуть её в эту откровенную беседу.       — Да просто привыкаю к мысли, что побед может больше не быть. В этом сезоне же Камила выходит во взрослые. Все говорят, она и Олимпиаду в этом году выиграет, — говорит она с неожиданным доверием. Она словно начинает понемногу сдаваться, ещё даже не начав соревноваться всерьёз. Жене больно видеть её такой, у него сердце сжимается так, что едва не крошится — он бы и готов вырвать его, и к Аниным ногам швырнуть, да только это ничему не поможет.       — Мало ли, что все говорят. На заборе тоже одно слово написано, — срывается с языка у Жени. Аня смотрит с недоумением, и Женя сам себя ругает — надо же было ляпнуть такое при ней! — и спешит исправиться: — Я хотел сказать, это же не предсказание или что-то в этом роде. Это просто чужое мнение, не обязательно даже правильное. То, что оно многим по душе, не означает, что оно сбудется. Что ты не в силах его переломить. — Женя сам нечто подобное знает, не в таких масштабах, конечно — но всё же. Ему самому перед Стокгольмом выражали недоверие и пророчили позор. В Стокгольме Женя, конечно, ничего тогда не выиграл — но вроде и не опозорился. Поэтому он убеждён, что бороться и превосходить чужие ожидания можно. Вопрос только в масштабах — Ане, конечно, масштаб необходим колоссальный. Женя только со своими нервами совладать старался, а ей ведь бороться с более молодой и крепкой, всеми захваленной соперницей. Но это же не значит, что нет смысла пытаться.       Аня чуть слышно вздыхает и едва заметно качает головой.       — Камила моложе. И свежее. У неё травм меньше, — вздыхает она. И мрачно рассматривает собственные колени: — А я… не знаю даже. Мне иногда кажется, я сломаюсь где-то по дороге, вот и всё. — Она так уязвимо сводит плечи, что на несколько мгновений становится бесконечно хрупкой и вместе с тем — сокрушительно прекрасной. Женю тянет обнять её, укутать собой как пледом, укрыть как бронёй, согреть и защитить. Но прежде, чем он успевает действительно сделать нечто подобное, Аня вздрагивает и выпрямляется. В ней снова проступает ледяная недоступность; хрупкость тает, словно её и не было, словно Жене примерещилось.       — Прости. Забудь, — ровно говорит Аня. — Мне, конечно, надо не ныть, а работать. Вот этим и займусь. Спасибо, что выслушал.       Она уходит, а Женя, вопреки её просьбе, так и продолжает помнить. Анины горькие откровения, вызванные минутной слабостью, продолжают сидеть у него в мозгу подобно занозе. Женя мысленно возвращается к её сомнениям снова и снова, думает о том, как их развеять, как помочь Ане в этом сезоне. Ему кажется несправедливым и даже диким, что Камила может вот так легко ворваться и выиграть все главные старты — выиграть так, как о ней говорят, без усилий, без борьбы, даже не ощутив тяжесть пути к победе. В чём вес и значимость достижения, если получить его — не сложнее, чем сорвать цветок? Аня же знает усилия, и про борьбу, и про тяжесть пути, ей со всем этим уже приходилось сталкиваться. Если золото Олимпиады окажется в её руках, для Жени это будет как-то… правильнее. Логичнее, что ли, и уж точно спокойнее.       Дома ему на глаза снова попадается стальное перо, похожее на искушение, — Женя впервые глядит на него без сомнений и трепета. Оно впервые так удобно ложится в руку и даже кажется тёплым, впервые в нём словно исчезает вечная пугающая тень кровавой магии. Женя наконец-то находит ответ на задачу, над которой бьётся с весны.       Теперь он знает, что ему написать этим пером.