Пять сантиметров в секунду

      Громкая, грузная музыка.       Пачка сигарет на тумбочке. Она затерялась в листах бумаги и испачкалась в краске черного цвета. Он брал её руками, бесщадно ворошил в моменты вдохновения лишь бы получше прочувствовать искусство.       Ксавье никогда не курил. Ему это не нравилось, было не интересно, жизнь не казалась настолько сложной, чтобы можно было зажать сигарету меж зубов и подпалить фильтр зажигалкой. Это было неправильным. Ему так казалось. Сейчас же он уже не был уверен, что было правильным, а что нет.       Он запутался. Всё так сильно навалилось, будто гром среди ясного неба. Сначала интерес к девчонке, что так безжалостно топтала его сердце, она не давала и шанса спастись, ощущалось так, будто бы о его сердце, горячее и бьющееся в один такт с её, тушили окурки. Было больно, настолько больно, что он был готов сдаться, опустить руки и просто задохнуться в дыме ментоловых сигарет.       Затем наступила тюрьма. Его обвинили, как самого последнего психопата, даже не решив выслушать и разобраться в том, подставили его или же он и впрямь настолько свихнулся, что начал убивать людей. Никто не хотел слушать. Всем было плевать. Ксавье был хорошей мишенью, все черные ниточки на доске Аддамс так нечестно сошлись к его имени, которое она всегда произносила с неким презрением, насмешкой, или же с мольбой. Так было легче. Было намного легче обвинить того, кто так старательно пытался ей помочь, но именно эта помощь и сыграла с ним злую шутку, — из-за своего беспокойства он из раза в раз оказывался в неправильных местах в неправильное время.       Тюремное заключение было их общей ошибкой.       Ксавье не стоило так отчаянно бегать за Аддамс, лишь бы с ней ничего не случилось. Она была сильной и гордой, сама бы справилась.       Уэнсдэй же была так ослеплена поимкой монстра, что эта мысль засела где-то на подкорке, не давая и секунды на раздумья. Она выбрала его целью своей охоты, но потом сильно пожалела.       В конце концов всё хорошо закончилось. Они оба получили то, что так желали. С художника сняли все обвинения, а девушка же поймала настоящего монстра.       Но какой ценой?       Ценой разбитого сердца Ксавье.       Телефон. Несмотря на всё, что случилось, он подарил ей телефон. Он даже и не надеялся, что мрачная девушка со сверхспособностью находить приключения на свою задницу, напишет ему. Это было бы излишним.       Вот только она писала. Вернее лишь изредка отвечала. Сухо, с нотками раздражения и презрения, но она делала это, она давала надежду.       В один из дней она написала сама. В тот момент Торп даже застыл на пару минут, не решаясь открывать переписку. Это было чудом, подарком, о котором он только мог мечтать. В тот момент ему потребовалось время, чтобы перезагрузить свою операционную систему и решиться посмотреть.       «Мне кажется Тайлер сбежал», — лучше бы он не открывал, удалил бы переписку и нахрен выкинул телефон куда подальше.       Уэнсдэй сама, впервые сама написала ему, но это сообщение не предназначалось ему.       Это било больнее ножа. Его раны еще не успели затянуться, они были всё еще свежи и порой, когда парень не мог подолгу ночью уснуть, кровоточили.       «С чего ты взяла?», — ему нужно было ответить и не нашлось ответа лучше этого.       «Чувствую», — сообщение осталось без ответа.       Честно говоря, Ксавье просто не знал, что стоило сказать, как ответить, как не показать своего израненного сердца той, кто наглым образом воспользуется этим и обратит всё против него.       Тогда то он и закурил. В ту самую секунду, когда Аддамс распорола старые раны, он знал, что это было правильным. Было правильным убивать себя медленно, но верно, это бы ей понравилось, она бы восхитилась. Так ему казалось.       — Нужно еще немного, — он разговаривал сам с собой, пока рисовал её. Это помогало забыться, хоть немного унять ноющую боль где-то в районе грудной клетке. Так он спасался от собственного сумасшествия.       Дверь в художественную студию открылась. Это была она. Аддамс всегда заходила без стука и предупреждения, ей не требовалось разрешения, а он и не запрещал.       Ксавье не сразу заметил её. Слишком был увлечен картиной.       — Давно куришь? — музыка перебивала голос, но даже так он обернулся.       Её он мог услышать всегда.       — Не нравится? — сделав последнюю затяжку и ощущая как никотин оседал легкой невесомый дымкой в его легких, художник затушил окурок об пепельницу и там же оставил его.       Нравилось ли ей, что он медленно убивал себя?       Она не знала. Было слишком сложно найти в своем темном сердце ответ на такой простой, но в тоже время сложный вопрос. Не будь он тем, кого она спасла от стрелы, — было бы плевать.       — Так ты убиваешь себя, — безэмоционально, сухо, так, будто бы они переписывались, ответила Уэнсдэй.       Торп усмехнулся и отложил кисти в сторону, отключая музыку.       — Беспокоишься? — хотелось так думать.       — Люди слышат то, что хотят, — он и не ожидал услышать другого ответа от своей Уэнсдэй.       Давно ли она стала его?       Она никогда таковой не была. Пожалуй, только на его картинах. В такие моменты она смотрела лишь на него, будто в душу заглядывала, доставая оттуда все самые потаенные страхи и желания. В жизни же, он получал презрение, осуждение и непонятное ему недоверие. Так ему казалось, он, конечно, не был уверен, но Аддамс смотрела на него лишь из надобности.       Не искренне, без желания. От этого выворачивало, хотелось забыться и больше никогда о ней не думать. Вот только как можно было не думать о той, кто стоял прямо напротив него и прожигая взглядом смотрел в глаза.       — Меня снова рисуешь? — ей было интересно, ушла ли непонятная для неё самой влюбленность художника в такую, как она, или же он так же продолжал грезить о их счастливом будущем.       И если бы он прекратил думать о ней, она, пожалуй бы, была огорчена, расстроилась бы? Было слишком сложно разобраться в своих чувствах, в том, о чем она думала и что вообще можно было чувствовать в таких ситуациях. Уэнсдэй не волновало бы подобное, она бы точно не стала забивать свою голову такой глупостью, там было место только для всё поглощающей тьмы, но слишком уж часто она вспоминала чуть худощавое и вытянутое лицо Ксавье перед сном. И это заставляло задумываться о правильности таких мыслей.       Каникулы дались тяжело. Она веселилась, издеваясь над братом, читая книги и продумывая всё более изощренные пытки, но черт возьми всё это веселье портили мысли о Ксавье Торпе, — зазнавшемся снобе и парне, который так сильно грезил о ней.       Грезила ли она?        Нет, точно нет.       Так было легче, но от чего-то почти каждую ночь она вспоминала его, вспоминала их разговоры, прокручивая по несколько раз одно и тоже в голове, вспоминала его картины, то, каким он был, когда увлекался и погружался в искусство, и пожалуй, вишенкой на торте был их последний разговор. Ей было слишком мало той минуты, за которую они даже не успели ни о чем поговорить.       Аддамс не любила беседы. Это было хуже любой пытки, но в тот момент ей так сильно хотелось, чтобы её пытали подольше, что становилось даже страшно.       А еще страшнее было получать от художника сообщения. И совсем не по той причине, что это тяготило её, — она ждала их.       — Прости, я знаю, что тебе такое не нравится, — он тут же поспешил закрыть полотно темной тряпкой. — Просто только это помогает не думать о тебе так часто, — искренне, настолько искренне, что Уэнсдэй захотелось сбежать.       — Ты же знаешь, что твои чувства ошибочны, — слова полоснули по сердцу, оставляя свежий кровоподтек.       Ксавье усмехнулся, это была безнадежная усмешка, но другого он и не ожидал.       — Твои чувства к Тайлеру тоже были ошибочны?       Долго над ответом не пришлось думать.       — Да, — продолжать не хотелось, но не скажи она этого, дала бы шанс: — Наверное, это тоже было ошибкой.       Неуверенность разбивала сердце вновь.       Ксавье запрокинул голову назад, так было легче сосредоточиться и держать себя в руках.       — Уэнсдэй, ты хоть иногда думаешь о других? Хоть иногда задумывалась, что иногда можно о чем-то умолчать, не всегда обязательно говорить всё то, что у тебя на уме, — захотелось покурить, руки зачесались, что художник был готов содрать их в кровь, но, несмотря на все свои внутренние переживания, он не кричал, его голос оставался всё таким же спокойным, будто бы он объяснял ребенку очевидные вещи.       — Зачем молчать?       Она и впрямь не догадывалась. Отношения между людьми всегда были не самой сильной стороной Аддамс.       — Чтобы не причинять другим боль. Порой правда убивает.       — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — вот чёрт. Она сглупила, так глупо выдала себя, что захотелось убежать, спрятаться, разрушить весь мир к чертям, дабы никто из ныне живущих не услышал сказанного ею.       Слишком сложно было разобраться в себе. Чувства? Она чувствовала что-то к Тайлеру, но до самого последнего момента было сложно разобраться, что же это вообще были за чувства.       А что же она чувствовала к Ксавьеру?       Долг?       Этого не может быть, она уже вернула ему долг за все те страдания, которые причинила своими беспочвенными обвинениями и недоверием. Уэнсдэй спасла его от стрелы, закрыв собой, но что же еще надо её чёртовому черному сердцу, чтобы оно наконец-то перестало чувствовать ноющую боль при взгляде на Торпа. Что ей еще нужно сделать, чтобы это всё прекратилось?       «Довериться», — тихий голос выбивался из сердца, но также внезапно, как и возник, он затерялся во тьме.       И его настигло забвение.       — Я буду топтать тебя, втаптывать в землю ногами и крушить всё то, что ты так аккуратно построишь ради меня. Я адский пес, который не видит на своем пути пощады, а ты каждый раз просишь у меня именно её, — шаг навстречу, и сердце вновь начало жалостно ныть. Если бы она могла, то вонзила бы что поострее в бьющийся орган под грудной клеткой, дабы оно замокло навсегда и утонуло во тьме. — Ксавье, самое время сдаться, прекрати тешить себя ложными надеждами. Рядом со мной тебе будет больно, чертовски невыносимо, что захочется повеситься. А я не помешаю этому, — «А мне так не хочется, чтобы это случилось с тобой», — это то, что Аддамс так сильно хотела сказать, но не смогла.       Это был не её путь. Путь матери, может быть, но точно не её. Вот только избавиться от странных мыслей, будто бы их история с Ксавье, так сильно была похожа на историю матери с отцом, было невозможно.       — Тогда не жалей меня, — он повторил за девушкой, сделав шаг навстречу. — Я намного сильнее, чем тебе кажется, пускай я и выгляжу, будто бы могу умереть от одной стрелы, — он шутил, так глупо и нагло шутил над ситуацией, в которой она спасла его, но именно в этом Уэнсдэй и находила его красоту, но признаться не могла. Признаться самой себе, что уж там было говорить о стоящем напротив. — Но я готов словить тысячи таких стрел, даже если из лука будешь стрелять ты. Я знаю, что ты бы метко целилась в мое сердце. Этого не нужно, ты и так уже не раз попала туда. Стреляй сколько угодно, я их все словлю, поэтому не ставь крест на мне, пока не узнаешь до конца, — мрачные глаза Аддамс широко раскрылись, она даже сглотнула от такой искренней речи.       Дядя Фестер был прав. Между ними было слишком огромное напряжение, что казалось, еще немного и они точно сожгли бы весь окружающий их мир, не пощадив ни стариков ни детей.       Девушке стало невыносимо жарко, легкие перехватило, еще секунда и она бы задохнулась, упав замертво.       — Ты пожалеешь, — это была не угроза, не предостережение, а мольба о помощи. — Ксавье, не играй в то, в чем никогда не сможешь одержать победу.       Художник улыбнулся.       — Может ты просто боишься проиграть, — его улыбка была такой счастливой, что у девушки выворачивало все внутренности. «Беги», — кричал разум, но сердце вопило, — «Сыграй». И почему Аддамс, всегда полагавшаяся на голос разума, среди всего потока криков расслышала слабый и еле слышный голосок сердца.       — Я не люблю проигрывать, ты же знаешь, так что не пожалей об этом впредь, — теперь Ксавье точно не отделается пачкой сигарет. Ему понадобится что-то покрепче, чтобы оставаться в рассудке.       — Я тоже ненавижу проигрывать, — они стоили друг друга. Школьники стояли друг напротив друга. Их разделяло такое мизерное расстояние, которое до этого момента казалось равным тысячи километров, но сейчас шаг за шагом оно сокращалось. Если до этого они были на разных планетах, нет, даже в разных галактиках, то впредь они уверенно стояли на одной земле, и пускай между ними были океаны, поля и города с яркими огнями, в которых так трудно найти родного человека, но шаг за шагом, сантиметр за сантиметром они будут идти к тому, чтобы стоять рядом и ощущать чуть теплое дыхание друг друга на бледной коже каждого.       Даже если Аддамс не сделает и шага, Ксавьер готов пройти километры пешком, пробираться сквозь болота и рыхлую кладбищенскую землю, лишь бы хоть на дюйм приблизиться к ней, хотя бы раз коснуться её мертвенно-бледной кожи и ощутить металлический вкус крови на губах.       Она ушла. Даже не попрощалась. Это было так обычно для Уэнсдэй, что художник и внимания не придал такой бестактности. В этом была её особенность, в которую он так глупо влюбился.       — Постарайся не проиграть, — он усмехнулся, достал пачку и длинными худощавыми пальцами достал оттуда сигарету.       Поджог. Закурил. Никотин пробрался в легкие, доставляя неиссякаемое наслаждение.       Художник включил музыку, взял кисть и вернулся к картине, на сто раз прокручивая у себя в голове слова Аддамс: «Так ты убиваешь себя». Он убивал медленно свое тело, но для убийства души ему понадобился бы другой человек. И он нашел его, точнее сказать её, — Уэнсдэй Аддамс, девушка, что без зазрения совести кромсала его душу и сердце. Но если бы она была его смертью, то он бы точно ни о чем не сожалел и принял уготовленную судьбу с яркой улыбкой на лице.       — Надеюсь, ты ни о чем не пожалеешь, Уэнсдэй, — затянувшись, он принялся безжалостно махать кистью, оставляя чёрные размашистые капли на холсте.       Она была лучшим произведением искусства, а искусство он любил сильнее жизни, поэтому так просто Ксавье сдаться уж точно не мог.       Пускай забирает его душу и сердце, ломает кости, забираясь под грудную клетку, он будет готов стерпеть все самые страшные пытки лишь бы она хоть на мгновение взглянула на него так, как не смотрела ни на одного человека в своей жизни.       Он был художником, а она музой.       И ради этой музы он будет готов сыграть в игру, которая, вероятнее всего, станет для Аддамс настоящей пыткой.