Двое против всех

Если сможешь, то ответь -

Что по ту сторону сна видишь ты?

И сбылись ли, и сбылись ли

Странные эти мечты?

Крупные капли воды срываются с крана и разбиваются о пожелтевшую эмаль. Мерное подкапывание ласкает слух. Миха слушал бы его вечно. Сидел бы вот так с закрытыми глазами и распадался на отрицательно заряженные мелкие частицы. Но нельзя. Он приоткрывает веки. Тусклый свет лампочки режет глаза, будто это и не лампочка вовсе, а сценический прожектор. Будто в лицо бросили горсть песка. Миша снова жмурится, фыркает и всё же распахивает глаза. Зря. Лучше б он этого всего не видел. Зеркало перекошено и разбито. Часть осколков осталась в раме, а часть валяется в раковине и на полу. Мишка поднимает один, длинный, узкий, похожий на клинок, и медленно, с интересом проводит острым краем по внутренней стороне руки, от сгиба локтя до запястья. На коже проявляется кровоточащая полоса. Он слизывает кровь горячим пересохшим языком. Этот вкус никогда не перестанет нравиться ему. Возможно, он потомок вампира. Одного из тех бедняг, кому не хватало своего гемоглобина и в кого тупые недалёкие христиане тыкали осиновыми кольями. Миша поднимается с холодного кафеля, хватаясь за стенку, и с новой порцией интереса смотрит на дно ванны. Оно тоже в крови. Красные капли давно засохли и превратились в бурые пятна. Нарисованное на бортике кривое сердечко выглядит здесь так же нелепо и жутко, как «Король и Шут» на «Голубом огоньке». Не дай дьявол там оказаться. Чья это кровь? Миха ни черта не помнит. Может, его. Может, Анфисы. Может, их общая, перетекающая из одного организма в другой. Они сообщающиеся сосуды. Мишка тянется к крану, чтоб смыть это безобразие, но передумывает. Пусть остаётся так. Красиво. Эстетично. Как гниющая лошадь Бодлера. Он влажными ладонями кое-как счищает с кожаных брюк засохшую грязь и толкает дверь. Не поддаётся. Закрыта с той стороны на шпингалет. Миха наваливается на неё плечом и сшибает с петель, а вырванная с мясом задвижка со звоном падает вниз. Ну а хули. Кто просил запирать его здесь? В комнате царит ещё более удручающий беспорядок. Миша наступает на что-то, жалобно хрустнувшее под тяжёлой подошвой, но даже не нагибается, чтоб рассмотреть, что это. Быть может, счастье. Он идёт в прихожую. Надо обязательно найти Анфису. Он сделал что-то такое… Совсем ужасное, неприемлемое даже для них. Он в упор не помнит, что, но стойкое осознание катастрофы свербит сердце и мозг. Он сделал. Она ушла. Надо её разыскать. Рухнуть на колени и извиняться, целуя и обнимая ноги. Миха надевает косуху. Пояс внизу наполовину вырван и держится на соплях, но Михе похуй. Надо спешить. Ему предстоит обойти весь Питер. Анфиса может быть где угодно. В одном из десятков притонов. На берегу Финского залива. У подруг, знакомых, друзей. В объятиях какого-нибудь парня. Да, Миха знал и это. Они никогда об этом не говорили и никогда не ограничивали друг друга. Свобода — вот чего оба искали, и почти нашли. Миха не ревновал. Он знал, что Анфиса его. Его навсегда. Он понял это сразу же, как только увидел её. Неважно, под кого ложится она, и с кем трахается он. Они созданы друг для друга. Здесь, между ними, всё настоящее: любовь, жизнь, страсть. А там, на стороне, — там просто секс. Миха не находит ключей и выходит прямо так, хлопнув дверью на прощанье. Как они будут оправдываться перед хозяевами за состояние жилья, когда будут съезжать, его не волнует. Бабка из квартиры напротив высовывается в щель между цепочкой замка и крестится. — Наркоманы драные, всю ночь спать не давали, нелюди, — шепчет она, с отвращением взирая на Мишкины растрёпанные немытые волосы, плотные тёмные круги вокруг глаз и бурую грязь под ногтями. Он поворачивается к ней, но не огрызается, не показывает средний палец, а учтиво склоняет голову и грустно улыбается, пугая её ещё больше прореженным оскалом. — Бабуля, ты не бойся. У нас всё в порядке, — он достает сигарету и зажимает её зубами, — Повздорили немного с женой. С кем не бывает, да? Женщина смотрит на него, качая головой, и молча закрывается, а в глазах её стынет ужас. Миха слышит, как щёлкают замки, и в голос смеётся. Что ему ещё остаётся… На улице холодно. Очень холодно. Кажется, началась зима. Серые асфальты припорошены снегом. Миха оглядывается и задумчиво смотрит на свои следы. Наверное, под косуху стоило надеть свитер. Но где его найдёшь в том разгроме. На мгновение в голове ярким зелёным сигналом светофора мелькает мысль, не пойти ли домой. К маме. Сесть рядом, обнять, уткнуться лбом в её плечо и долго рыдать, как в детстве, очищаясь этими слезами. Пройдя пару метров, Мишка отбрасывает эту мысль как недостойную и щёлкает зажигалкой, не с первого раза высекая искру. Из подъезда неподалёку выходит пара. Муж, толстенький, лысоватый, в начищенных ботинках и с портфелем в руке, нежно целует жену, заурядную, самую обыкновенную тётку, в щёку на прощание. Она улыбается и даёт ему наставления: пообедать на работе и заплатить вечером за свет. Миха, замерший было из любопытства, резко встряхивается, увидев, с каким презрением они смотрят на него, и ускоряет шаг. Ему до тошноты неприятен такой вот мещанский мирок. А ведь эти двое наверняка считают себя счастливыми. Куда там. Они просто влачат бренное существование. Тащатся по жизни, как старые клячи. А вот Миха действительно живёт. На всю катушку, без тормозов, на разрыв. И любит так же. Любит, правда. Любит почти до безумия. Дышит ей. Готов носить на руках, только она этого, конечно, никогда не позволит. Они трахаются везде, где хотят, закидываются любой дрянью, какой хотят. Спят где попало, кромсают кожу, как нефиг делать. Целуются посреди битого стекла и точно знают, что умрут вместе. Обязательно вместе. Именно поэтому надо найти её. Порознь страшно. Очень страшно остаться один на один с собой. Невыносимо смотреть, в какой кусок дерьма он превратил себя и свою жизнь. Он-то ведь хотел совсем по-другому. Ярко, искренне, от всей души. А вышло всё, как обычно, через жопу. Холод пробирается под футболку, лижет выпирающие рёбра, и Миха, стуча зубами, сворачивает к метро. На входе в подземный переход расположились трое друзей-школьников и, склонив головы, списывают что-то из красивой тетради, заполненной убористым девчачьим почерком. К этим ребятам Миха не испытывает ровно никакой неприязни, проходит мимо и чувствует, что его узнали. Еле слышный шёпот: «Горшок…» перерастает в громкий оклик самого смелого: — Горшок! Привет! — Здорово, пацаны, — приходится натягивать улыбку и рисовать в тетрадях корявые автографы. — А здесь вот, у Ленки, тоже распишись, пусть и у неё будет, — хохочут пацаны. Миха поддаётся их веселью и оставляет подпись прямо посреди примеров, перечёркивая их, а когда уже спускается вниз по ступеням, слышит, как появляется эта самая Лена. Девчонка с бантиками на косичках. Она видит испорченное домашнее задание и с размаху бьёт главного шутника сумкой по спине. Они с громким смехом бегут друг за другом по всему переходу. Блять, всё впереди у них… Он шарит по карманам, но денег нет. Гаситься от ментов и контролёров в его положении не вариант, поэтому Миха выхватывает из толпы отдельных людей и просит у них по-братски пятёрку или чирик. Один парень, крепкий, похожий на спортсмена, с размаху вкладывает ему в руку жетон. — Держи, чмошник. За такие слова можно и отхватить, но Михе некогда. Он проглатывает злость, костью вставшую в горле, и спускается под землю. От него шарахаются. Слишком уж неказистый видок. Разит перегаром и дешёвыми сигаретами. Ни зубов, ни денег, ни ума. Они все так думают. Все! Миха нарочно останавливается в центре вестибюля. Толпа огибает его, а он хохочет, запрокидывая голову. И снова по головам прокатывается трусливый говорок: — Наркоман. Ненормальный. Да, он ненормальный. Да, хуй он клал на все нормы! Был бы у него пистолет, он бы расстрелял сейчас их всех, как Сид в «My way». Кровожадные мысли сбивает подъехавший поезд. Миха качается в такт вагону, повиснув на поручне, и бесстыдно пялится на женские ноги. Зима зимой, а юбки по-прежнему носят. Он смотрит на тёлок, но представляет Анфису. Из приоткрытого рта едва не капает слюна, и он поспешно захлопывает пасть. Шарахается по улицам, по набережной, суётся в знакомые подворотни, парадные, закоулки. Руки в карманах, воротник поднят. Ноги сами идут на точку. Ну и правильно, надо забежать туда. Хоть на минуту. Сказать пацанам, что он сегодня не в форме. Что ему пиздец как некогда. В тепле каморки, где репетирует группа, его сперва потряхивает от холода, а потом неудержно клонит в сон. Князь и Балу переглядываются и отходят в сторону. — Андрюха, слушай, только мне кажется, что произошло что-то очень хуёвое? — Знаешь, Сань… — Андрей косится на клюющего носом Миху. — Я тоже об этом думаю. — Я к ним домой загляну на всякий пожарный. Ну и по району пробегусь. А ты побудь с Михой. Андрей кивает и подсаживается к нему: — Мишка, блять, что за хуйня с тобой творится? Он вскидывает мутные глаза, полные тревоги и боли, и порывается встать, но Андрей удерживает его за плечо. Голубые глаза Князя совсем другие. Ясные, чистые, светлые. Глаза уверенного, здорового человека, который никогда не будет сломлен. — Расскажи мне, что случилось. Я хочу помочь. — Андрей… Я не знаю. В голове сплошная кровавая муть. Мне надо найти Анфису. — Вы поругались? — Наверное. Говорю же, не помню ни хуя. Я пойду, пусти. Он с силой толкает его, встаёт и снова выходит на промозглую улицу. Пожалуй, пришла пора наведаться в знакомый притон. Руки дрожат всё сильнее, а озноб из обычного превращается в болезненную трясучку. Условный стук, и Миха почти вцепляется рукой в стену, чтоб не упасть. Минут десять он уламывает барыгу дать ему в долг и не гнушается тем, чтоб подобрать брошеный товар с пола. Плевать уже на всё. — Это последний раз, Горшок, больше ты ни грамма не получишь, — утверждает хозяин хаты. — Кроме тебя и твоей жёнушки полно платёжеспособных клиентов. Вы на счётчике, не забывай. — Отыграем концерт, получу гонорар и всё отдам. Чё ты, не знаешь меня? — Миха зубами затягивает ремень на руке. — Анфиса была сегодня у тебя? — Вчера. — Блять, я про сегодня спрашиваю. — Нет. Что, сбежала от тебя твоя Нэнси? — он ржёт и пинает уже расслабившегося Миху в бок. — Убирайся отсюда. Миха судорожно выдыхает и перебирается в тёмную парадную. Боль и страдания быстро отступают, и он с новыми силами обшаривает город, пугая своим видом добропорядочных горожан. В одном из парков он садится на скамейку и замечает около себя годовалого мальчугана, что безбоязненно подходит к нему, что-то лепечет и протягивает машинку. Мишка осторожно улыбается и хочет взять игрушку, но тут к ним подлетает мать мальчика, хватает в охапку и сажает ревущего малыша в коляску. — Ты напугала его, — спокойно замечает Миха. — Нет, он испугался тебя! Сынок, едем быстрее отсюда. Миха вздыхает и откидывается на спинку. Почему у них с Фиской до сих пор нет детей? Хотя… Всё правильно. Зачем им ребёнок? Умертвить его, пока оба родителя валяются в отключке? Мишка передёргивает плечами. В голову приходит противная мысль, что она, возможно, не раз делала аборт тайком от него. А Миха никогда об этом не задумывался и ничего не спрашивал. Новая волна противоречивых чувств затапливает его с головой, и он снова бродит по улицам. Уже стемнело, и фонари лижут пасмурное небо искусственно белым светом. Миха замёрз и проголодался. Он трогает языком сухие потрескавшиеся губы и выходит на набережную. С Невы, ещё не застывшей, дует сильный холодный ветер, плотный и сырой. Мишка нахохливается подобно воробью и медленно идёт вдоль реки, спустившись с тротуара вниз. Справа возвышаются силуэты грузовых кораблей и остов подводной лодки, а на другом берегу высятся громады портовых производственных корпусов. Миха смотрит на тёмные глубины Невы и вспоминает почему-то воды Стикса, той греческой реки, где паромщиком работает Харон. Непонятно, откуда и зачем это сейчас в его голове. Миха ускоряет шаг и ступает на ближайший мост. Здесь, на разводном пролёте, он замечает девичью фигуру. Сердце пропускает удар, и тут же начинает биться чаще, захлёбываясь жарким теплом. Он узнает её из миллиона других. Миха неслышно подходит и встаёт рядом. Желание вставать на колени уже пропало, но он виновато склоняет голову и искоса смотрит на Анфису. — Ты здесь, — одной рукой обнимает её за талию, а второй достаёт сине-белую пачку. Они молча курят сигарету, одну на двоих, так уж повелось. Огонёк трепещет на ветру и обволакивает их никотиновой дымкой. Больше никого нет. Только они вдвоём, и весь мир где-то там, за бортом. — Я мудак. Прости меня, — снова прерывает тишину Миха, стряхивая пепел в реку. Анфиса медленно поворачивается к нему лицом, обвивает руками шею и улыбается бледными бескровными губами. — Ты ведь даже не помнишь, за что извиняешься? — Нет, — большими пальцами он стирает с её щёк следы слёз. — А ты? — Я тоже забыла, — говорит уверенно, но Миха видит по тёмным глазам, что она лукавит. Впрочем, какая разница. — Пойдём домой? — он сильнее вжимает её в себя и обхватывает за хрупкое плечо, поглаживая по ледяной руке. — Нет, поедем в другое место, — она шагает к поребрику, выставляет руку, и на проезжей части, прямо напротив них, как по мановению волшебной палочки, притормаживает такси. Жёлтое и блестящее, с шашечками, весело светящимися в темноте. Анфиса подталкивает слегка удивлённого Миху на заднее сидение и садится рядом. Он, попутно соображая, что происходит, притягивает её к себе и упивается долгим сумасшедшим поцелуем. Ночь, машина, Анфиса… Всё так, как он и мечтал. Похоже, это конец. Он не смотрит в водительское зеркало, но почти уверен, что за рулём сидит Харон.