are you ready to die?

Энид отчаялась.

      Энид не чувствовала радости от их постоянных встреч с Аяксом и всё чаще вспоминала слова Уэнсдей о том, что она застрелит его.       Энид знала: Уэнсдей и впрямь способна на это, просто Аяксу нужно сделать один неверный шаг, и тогда его труп будет мирно валяться где-нибудь в глухом лесу. Энид не воспринимала это, как угрозу — скорее, поддержка, просто в причудливой форме.       Энид было страшно признать своё желание, связанное с исполнением обещания Уэнсдей. Энид же вся такая светлая и правильная, а ещё невероятно долго ждала возможности сблизиться с Аяксом.       Видимо, настолько долго, что успела перегореть. А Уэнсдей удивительно падкая на работу с испорченной электротехникой.       Уэнсдей смиренно душила в себе ненависть к Аяксу, почти принимала выбор Энид, но совершенно не понимала природу возникающего в её желудке отвратительного чувства. Ревность? Возможно, но вряд ли. С чего бы Уэнсдей ревновать это ходячее недоразумение?       Уэнсдей была не рада, что объектом симпатии Энид стал Аякс.       Да, они стоили друг друга, и в целом хорошо смотрелись, когда держались вместе, но Аякс же... Такой Аякс: нелепый, неуклюжий, недостойный, недостаточно хороший — ещё тысячи «не» Уэнсдей могла озвучить, не задумываясь.       Энид, конечно, тоже не была идеальной парой для Аякса. Энид бы кого-то более степенного, вдумчивого, холодного. Энид ведь сама — огонь, и вкупе с Аяксом, сравнимым с легко воспламеняющейся жидкостью, она представляла почти опасность.       А для Уэнсдей Энид — недостаточно зла, бледна, остроумна. Уэнсдей никогда и ничего не бывает достаточно. Никого.       Но, черт бы его побрал, Уэнсдей продолжает убеждать себя в том, что ничего критически страшного в этом нет, и всё ещё борется за право держать Энид за руку, хотя ненавидит тактильность.       Энид была уверена, что Уэнсдей не считает её даже подругой, пока случайно (не без участия Вещи, разумеется), не обнаружила очень компрометирующие строки в выдвижном ящике дубового стола. Личный сборник набросков попал в надёжную пару... В надёжные руки Энид с непосредственной передачей от Вещи.

//

если бы я хотела,

тебя бы давно не стало.

холодное бледное тело

в полумраке над пьедесталом

окрасится в рьяный красный,

мило плавая в формалине.

моя любовь, как опасность,

твоя — изящество ровных линий.

      У Энид пробегали мурашки от ужаса строк; Энид до того же ужаса это нравилось.       Уэнсдей не была способна изменить своё восприятие мира, но в этом не было необходимости. Энид вполне креативная, Энид когда-то была скаутом и Энид сама справится с составлением плана по их сближению и его воспроизведением.       — Ты видела, что в сети гуляет ролик о венклерах? — спрашивает Энид, беззаботно болтая ногой. Это было очень в её духе — опускать подробности в виде отсутствия каких-либо гаджетов у Уэнсдей, придавая значение лишь тому, что действительно важно.       — Звучит почти как эклер. Я ненавижу сладкое, — отзывается Уэнсдей из-за печатной машинки, игнорируя тот факт, что Энид в который раз пыталась склонить её к массовой деградации, которой подверглись все, кто имел мобильные телефоны.       — Думаю, это не было бы для тебя так противно, как заварной крем, — мечтательно облизываясь, возражает Энид, вставая со своего места в поисках телефона, — Правда, ты бы захотела убить автора, это я могу сказать наверняка.       — Сейчас в моём списке на выбывание ты числишься в первой тройке. Могу поздравить с лидирующей позицией, но если ты вдруг вздумаешь подойти ко мне с целью ознакомления с несусветной дурью, я сверну тебе шею, — как можно холоднее отрицает Уэнсдей, и Энид понимает, что ей придётся придумать другой план.

//

яркие ногти, яркие глазки,

яркость рябью дробит виски.

я не буду читать тебе сказки,

я сожму твоё сердце в тиски.

      — Я могу сесть с тобой? — спрашивает Энид, но занимает место рядом с Уэнсдей, не дожидаясь согласия. Уэнсдей не реагирует, лишь чуть отодвигается, чтобы избежать какого-либо контакта; внутренне содрогаясь, Уэнсдей ловит себя на мысли, что вовсе не желает находиться дальше от Энид.       — Зачем каждый раз спрашивать, если в итоге ты всё равно сделаешь по-своему? — интересуется Уэнсдей, разглядывая новый маникюр Энид. Энид улыбается, замечая заинтересованность, Энид вновь игнорирует входящий вопрос, оставляя Уэнсдей без ответа.       — Нравится? — протягивая ладони ближе к своей соседке — по парте, по комнате и, возможно, по духу — лепечет Энид с блеском на радужке голубых глаз. Уэнсдей кажется, что от этой пестрой реакции вполне можно ослепнуть.       — Самое отвратительное сочетание цветов, что мне когда-либо доводилось видеть, — отрезает Уэнсдей, но Энид отчего-то не меркнет. Более того — улыбка на её губах становится шире прежнего.       — Спасибо! — восклицает Энид, коротко прижимаясь к Уэнсдей и оставляя на бледной коже след вишнёвого блеска для губ.       В этот раз Уэнсдей даже не вытирает щеку.

//

ты — сбор всей мировой безвкусицы,

сладкий запах духов и манерная речь.

мне в мозги ударяет странной иллюзией:

«ты должна, нет, обязана — просто сберечь».

      — Какого чёрта ты так поздно возвращаешься со свиданий с этим ударенным олухом? — Уэнсдей не кричит, но её тон звучит угрожающе. Энид принимает вызов, скрещивая руки под грудью.       — С каких пор ты об этом заботишься? — справедливый вопрос, на который Уэнсдей обязана дать молниеносный и убедительный ответ. Иначе — поражение без возможности реванша.       — С тех самых, когда у меня появилась необходимость прикрывать тебя перед Торнхилл, — Уэнсдей видит в глазах Энид нотку испуга, и понимает, что попала в нужную точку. Энид, которой всегда есть дело до общественного мнения, легко верит любой лжи, — Думаю, ей было бы интересно узнать, что у тебя не несварение от чеснока, а что-то... Иное. Тоже, кстати, раздражающее, — Уэнсдей морщит нос.       — Извини. Спасибо, что сделала это для меня, — тянет Энид, виновато улыбаясь, — Как я могу тебя отблагодарить? — Уэнсдей разворачивается и усаживается за стол, разминая пальцы перед возвращением к роману, — И я не была с Аяксом.       — Мне не нужны благодарности от тебя. Просто не хотела, чтобы из-за твоей халатности мне пришлось жить с кем-то ещё, — говорит Уэнсдей, имея ввиду, что привыкать к какой-нибудь чудаковатой сирене было бы хуже, чем жить с Энид. Уэнсдей не реагирует на последнюю часть высказывания, но уголок её губ неожиданно вздрагивает.       Конечно, у Энид иное восприятие реальности, и данных слов в том числе.

//

ты, корни пуская, превращаешься в ночь,

оставляешь мне шрамы прытко.

поверь, мне не надо ничем помочь,

продолжай: мне нравятся пытки.

      Энид окружает Уэнсдей вниманием. Энид лезет обниматься при любой удобной возможности и даже не боится получить в спину нож; Уэнсдей уже не отталкивает её так резко, как раньше, к собственному удивлению.       Пару секунд Уэнсдей терпит, после начинает активное сопротивление и возмущение. Энид знает, что находится на верном пути.       Энид мастер рукоделия: с трепетом вяжет игрушечную Уэнсдей, заботливо вяжет рукавицы для вечно мерзнущих рук, услужливо вяжет петлю на шее Уэнсдей, с каждой тёплой улыбкой всё туже её завязывая.       Уэнсдей хочет шагнуть со стула добровольно, потому что воздуха в комнате для двоих резко становится недостаточно. Уэнсдей не привыкла давать чувствам брать верх, не привыкла испытывать волнение в ожидании встречи, не привыкла к такому количеству заботы, из которой Энид, казалось, соткала для неё кокон.       Уэнсдей привыкла, что её окружает мрак, но пускать внутрь свет оказалось более болезненно; Уэнсдей нравится чувствовать боль.

//

ненавижу руки, что тебя касались,

ненавижу лёгкость твоих друзей.

ненавижу то, что уже не спасаюсь

от власти неясной, гадкой твоей.

ненавижу тебя, но вновь пускаю

вдоль по венам: теки вместе с кровью.

ненавижу и от того, что знаю:

моя ненависть — смесь с любовью.

      Энид не ожидает быть пойманной; Уэнсдей ушла в лес, и вряд ли стоило ждать её возвращения раньше, чем через пару часов.       Энид перечитывает все, что есть в небольшом сборнике, особенно зацикливаясь на последнем; Энид влюбляется в чуть вздрагивающий почерк, проводит пальцами по строкам и чуть склоняет голову, чтобы вдохнуть.       От блокнота пахнет пылью, немного деревом и вполне ощутимо горчащими духами. Острое обоняние позволяет из столь малого количества информации собрать в голове цельный образ. Энид вздыхает, чуть прикусывая губу. Горький шоколад, растопленный в чужих глазах, тревожил.       Энид обнимает книгу и кружится, кружится, кружится, пока её голова не начинает трещать. Энид падает на чужую кровать, кутается в чёрное одеяло с головой, расплывается в нелепой улыбке.       Правда, длилось это состояние отнюдь недолго; тишину, стоящую в комнате, прервал кашель.       — Я знала, — с лёгкой усмешкой произносит Уэнсдей, надвигаясь на Энид, особенно похожую на запуганного щенка, — Своими пальцами ты размазала мои чернила. Я всегда слежу за этим. Ненавижу грязь, — Энид хлопает глазами, садится и выглядит так, словно вот-вот заплачет. На лице Уэнсдей читается самое настоящее злодейское торжество.       — Я... Я... — Энид тревожно отодвигается, ощущая, что Уэнсдей становится всё ближе. Энид не успевает понять, как оказывается вжатой в матрас.       — Ты была увереннее, когда залезала в мои вещи. Не представляешь, как это лестно: давать жертве возможность чувствовать себя нападающей, — Энид шумно сглатывает, ощущая, как внизу её живота все сворачивается в ком. Страх смешивается с чем-то явно более приятным, когда Уэнсдей ведёт ногтем по чувствительной коже на шее.       — Я не думала, что ты в курсе, — неожиданно осипшим голосом шепчет Энид, вздрагивая от того, что ладонь Уэнсдей резко перекрывает её горло.       — Конечно, Энид, конечно. Если бы ты умела думать, ты бы заметила, что новые стихи появлялись тогда, когда ты читала старые. Последнее слово? Или, может, изъявишь желание съехать подальше от моей одержимости? — Энид глотает воздух ртом и вряд ли понимает суть сказанного Уэнсдей. Уэнсдей привычно пользуется своим главенствующим положением.       — Ты убьёшь меня? — слезливо спрашивает Энид, полностью расслабляясь; с Уэнсдей нельзя иначе — только отдаваться воле случая.       — А ты готова умереть? — Уэнсдей царапает кожу Энид, оставляя на ней яркие полосы. Энид поджимает губы и жмурится, кивая. Энид знает, что Уэнсдей любит играть, правда игры у неё не те, что нравятся каждому встречному.       Уэнсдей убирает руки от шеи Энид, расставляет их по обе стороны от её головы и ухмыляется.       — Похвально. Не думаешь, что заслужила награду за покорность? — Энид улыбается. Улыбается так ярко и широко, что Уэнсдей почти слетает с нее, словно её вдруг толкнуло ударной волной после ядерного взрыва, — Ты такая невыносимая.       Уэнсдей неожиданно целует Энид, обвивает ладонями её шею, но уже не пытается удушить. Уэнсдей не знает, к чему это приведёт, но чувствовать что-то сладкое впервые действительно не противно. Энид немного кусается, и вскоре их поцелуй приобретает металлический привкус; Уэнсдей не просит быть осторожнее с клыками, потому что это не в её интересах.       В этот раз Уэнсдей даёт Энид одержать победу.