Последний брейн Люси Рипли

Меня зовут Люси Рипли. Звали. Если кто-то читает эту запись, значит, наверное, звали. Потому что я не собираюсь её никому показывать. Я просто запишу то, что мне важно, и буду носить с собой. Зачем? А низачем. Просто так. Потому что хочется. Разве нужны другие причины? А может, я давным-давно свихнулась окончательно и бесповоротно... Скорее всего. Но... Почему бы и нет?.. Разве я могу навредить этим кому-нибудь? В сущности, мне просто хочется рассказать о себе. Что-нибудь. Вообще что угодно. А это, наверное, единственное, что можно обо мне сказать. Я не могу. Мне уже давно стало ясно, что я не справляюсь. Это сильнее меня. Каждое утро я просыпаюсь лишь с одной мыслью: мне нужно больше. Ещё больше. Ещё... Я не могу с этим справиться. Как принято болтать на встречах анонимных алкоголиков: я бессильна. Я прекрасно осознаю, что всё происходящее со мной ненормально. Неправильно. Но ничего не могу изменить. Да и не хочу. Или?... Когда мне предложили сменить должность, я и представить себе не могла, что за этим последует. Это казалось... перспективным?... Карьерным ростом. Новое звание, повышение жалования, увеличение отпуска и улучшенная страховка - а вы бы на моём месте отказались? Может, и да. В таком случае вы умнее меня. Только помните, здесь у нас не то что жить, выжить-то непросто. Здесь каждый вздох имеет свою цену. Я не преувеличиваю и не шучу. Знаете, сколько стоят приличные фильтры очистки воздуха? Ой-ой-ой. Даже если квартирка совсем маленькая - не расплатишься. А вода? А жильё? А хоть сколько-нибудь приемлемая пища? Многие копы любят рассказывать романтические сказки о том, почему выбрали эту работу. В ход идут ограбившие маленькую девочку хулиганы, старенькие дедушки, мечтавшие о порядке и справедливости, погибшие в перестрелках с бандитами отцы-матери-дяди-братья... Истории повторяются, переплетаются, с каждым годом и каждым стаканом обрастают вышибающими слезу подробностями. Наверное, это тоже зачем-то кому-то нужно. Я подалась в полицию от безысходности. Для девчонки из Арройо судьба предлагает не так-то много карьерных перспектив. Либо завод, либо банда, либо панель. Я была довольно здоровой, неплохо развитой физически и, как говорили, сообразительной. Потому и решилась рискнуть. Отбор был не слишком-то жёстким, и я прошла. Мама с папой мною гордились. Да и с деньгами стало попроще. Уже в училище я поняла — я была довольно сообразительной, помните? — что что-то пошло не так. Первые годы в участке открыли мне глаза окончательно. Система не прогнила, её просто не было. Было сборище людей, одержимых желанием урвать своё любой ценой. Закрой глаза, отвернись, подпиши отчёт, получи премию — и выхода не было. Мне было стыдно носить мундир, мне было стыдно смотреть в глаза соседям, мне было стыдно, чёрт побери, выходить на улицу даже в гражданском. Но в первый же день на службе мне объяснили открытым текстом: либо ты играешь по правилам и всё хорошо. Либо... Не играешь. Полицейский департамент Найт-Сити раскошелится на венок. Думайте обо мне что угодно, но я играла. Отворачивалась, подписывала, смотрела сквозь пальцы... Ну вы всё понимаете. Несовершеннолетние девочки на улицах, забитые с ног до головы татуировками скупщики краденого, вежливые риперы, ставящие народу непроверенные импланты и плюющие на последствия, мелкие суетливые наркодилеры и вальяжные, лоснящияся от самодовольства "бизнесмены", обкладывающие данью мелких лавочников и владельцев закусочных... Как же мне было стыдно в первый раз, когда сосед, обливаясь потом и заикаясь от волнения, попросил "решить" проблему с сыном! Уже не помню, на чём влип мальчишка. А вот скрученные в рулетик купюры, которые его отец настойчиво пытался сунуть мне то в руку, то в карман — помню. Так отчётливо, что, кажется, если напрягусь, смогу назвать серийный номер каждой банкноты. Две сотни, три по пятьдесят и шесть двадцатидоларовых. Помню, как сидела потом в своей комнатке в родительской квартире и перебирала их: мятые, захватанные, заляпанные чёрт знает чем бумажки. Деньги не пахнут, так? Я тогда не хотела брать, спорила, отнекивалась... Кончилось тем, что он выронил туго свернутую трубочку мне под ноги и тупо сбежал. Проблему я "решила". А в другой раз взяла деньги уже без лишних терзаний - какой смысл? И оплатила маме зубные импланты. А третий... Четвертый... Пятый... Много их было. Может, поэтому я и согласилась на это чёртово "повышение". Не из-за плюшек. Из-за стыда. А ещё из-за того, что почувствовала, как меняюсь. Как сквозь меня неуловимо, неудержимо прорастает то самое, что я видела в глазах своего напарника и своего босса, в глазах каждого из тех, с кем каждую пятницу ходила в бар, а каждую среду — в тир. То, за что я их ненавидела и презирала. То, за что презирала себя. Из-за того, что на этой новой работе не нужно было носить мундир, что я больше не не обладала властью, что я теперь простой "эксперт-дознаватель", который никаких - ну вот вообще никаких — решений не принимает. Поначалу было жутковато. Да что там! Было до тошноты, до мурашек, до коликов в животе страшно. Погружаться не просто в чужие воспоминания - кто в наше время не делал такого? Погружаться в чужую смерть. В чужую боль. В чужой ужас. Если вы не поняли, я поясню: моей работой стало просматривать брейны жертв преступлений. В первую очередь убийств. Это не редкость на самом деле: вы удивитесь, как много людей пишут практически всё: от того, как принимают душ, до того, с кем ложатся в постель и чем именно там занимаются. Большая часть таких записей никому не нужна и не интересна. Но порой — и тоже нередко, в общем-то, — такие записи становятся костылями правосудия. Если, конечно, это слово вообще можно применить к нашим лучшим в мире органам правопорядка. А в первый раз я мало что запомнила. Хотя ту запись я просмотрела раз тридцать... или сорок... Всё боялась упустить что-то важное. Она короткая была, если честно. Парню в магазине во время ограбления выстрелили в спину. Он и не видел никого, да и понять ничего не успел — это я могу точно сказать. Но вот больно было... Боже! Это было главным, что я узнала на новой работе: боль ты почувствовать успеваешь. Всегда. Я прокручивала ту запись снова и снова, пытаясь для себя что-то понять. Неужели всё так? Неужели всё так в совершенно любой момент может закончиться? Вот так: мгновенно, пусто, глупо, бессмысленно? В тот вечер я в нашем полицейском баре набралась так, что кому-то из участка пришлось везти меня домой. А утром с удивлением и странным воодушевлением поняла, что готова продолжать. И не просто готова. Что я этого хочу. Что я буквально ни о чём кроме этого не могу даже думать. Эти секунды: гулкий хлопок, ослепительная, зверская боль в спине от пронзившей меня — его? — пули, качнувшийся вокруг мир, и сильный, но уже не болезненный удар, когда я — он? — мы! — упали на пол, и эти подступившие, навалившиеся тяжёлым, прохладным, влажным почему-то одеялом темнота и тишина... Это было гораздо сильнее и важнее всего, что я когда-либо испытывала. А ещё — пробуждение. Ведь когда я приходила в себя, мучительно вдыхая первый осознанный глоток воздуха, отчетливо ощущая всё, что было вокруг: полумрак в кабинете, глухое гудение кулеров компьютера, мягкое свечение настольной лампы... Проводя кончиками пальцев по гладкой коже кресла, касаясь ими всего: бумаг на столе, пластика клавиатуры, собственных волос... Вот тогда я чувствовала себя действительно живой. Настоящей. Существующей здесь и сейчас. И это было прекрасно. Не было ничего лучше. Сотни, тысячи, наверное, смертей я видела за эти пару лет: в Найт-Сити убийство вещь даже более обыденная, чем пробки на дорогах. И не просто видела. Я их прожила. Прочувствовала. Я их умерла. И я... я подсела на это. На этот прыжок вникуда. И на ни с чем не сравнимое чувство возвращения. На то, как ты чуть ли ни каждую просачивающуюся в лёгкие молекулу воздуха чувствуешь — и тело наполняется радостью. Частенько после работы я шла в клуб, пила, веселилась, сходила с ума. Танцы на барной стойке — мелочь, которую я до этого себе не позволяла. Незнакомцы и незнакомки, подхваченные всё тем же вихрем безудержного счастья быть живым. После работы мир искрил и переливался яркими красками, огоньками рождественской ёлки, цветными голограммами с парада «даши», вспышками фейерверка в ночном небе. А я... Я чувствовала себя абсолютно, совершенно счастливой... Когда этого стало мало?.. Я не знаю. Не помню. Всё происходило так постепенно... Я стала задерживаться на работе. На час. На два. На три. Забегать в выходные. В субботу утром я садилась в кресло, говорила себе, что... только раз... только один брейн... всего один... Ведь это немного, верно? И приходила в себя в полночь... Потом я стала таскать записи домой: посмотреть перед сном. Я, наверное, и сама уже всё понимала, но признаться себе не могла. Пару раз меня поймали за руку в участке. Было стыдно, конечно, но ведь... Я же никому не делала ничего плохого, правда? Увольнять меня не торопились, работу свою я делала хорошо, но довольно прозрачно намекнули, что вечно так продолжаться не может. Вылететь — означало потерять всё. И не только зарплату. Я напряглась, взяла себя в руки, и... за месяц достала всех. Буквально. Нервы уже не выдерживали. В конце концов ко мне подошёл сослуживец и намекнул, что знает кого-то, кто знает кого-то. Это стало спасением. И дорогой в пустоту. Я осознавала это, но было плевать. Вообще на всё плевать. Так я стала клиенткой торговца «чёрными брейнами». Я, сотрудник полиции, прекрасно знавший, как именно эти брейны пишутся. Что ради них убивают. Что ради них умирают реальные, живые люди. Самое страшное, что это меня лишь подстегнуло. Возвращаясь в реальность, я разрывалась от вины и стыда, но... Ничего не могла с собой сделать. Не могла... Не могу... Наверное, я способна с этим покончить. Я должна. Я почти готова. Почти... Может, поэтому мне и захотелось сделать эту запись. Не знаю даже, хочу я, чтобы её кто-то нашёл или... Не знаю... Я ошиблась, да, я... Я даже просить прощения не вправе. Но... ошиблась не только я... Где-то закралась ошибка... *** *** Люси сидела на скамейке уже минут сорок. На соседней длинноволосый парень с перемотанным изолентой протезом левой руки наигрывал на гитаре какую-то несложную рок-н-ролльную мелодию — довольно приятную. Музыка худо-бедно скрашивала ожидание. Чёртов барыга! Вконец охренел! Знает, что никуда она не денется, вот и не торопится, сволочь! Злость закипала в венах, но Люси сдерживалась. Наконец рядом притрмозтла черная тюнингованная тачка, опустилось тонированное стекло. Жирный говнюк даже не соизволил выйти из машины! И опять девушка сдержала себя: ей было нужно. Нужно до потемнения в глазах. До трясущихся пальцев. — Я тебе кое-что особенное припас, подруга. Не совсем то, к чему ты привыкла, но заценишь. — Денег нет. Лишних в смысле, — хмуро отозвалась Люси. — Ладно! — барским жестом махнул жирно-сосисочными пальцами дилер. — Будешь должна. Ты ж не в последний раз берёшь. Сочтёмся. У Люси уже зуб на зуб не попадал от нетерпения. Буквально выхватив из влажно-липких ладоней барыги чип и сунув уроду привычную с давних пор скрутку бумажек, она, не дожидаясь даже, пока тот отъедет, бросилась к облюбованной скамейке. Не слишком-то умно делать такое прямо на улице, тем более в этом районе, но ей было плевать. Безумная, давным-давно вышедшая из-под контроля жажда захлёстывала разум. Девушка привычно-торопливым нацепила на голову брейнданс обруч и отключилась. **** **** Мир плыл, мерцал, тонул в ураганных волнах алого цвета. Отчего насквозь знакомые интерьеры кажутся настолько чуждыми? И.... пугающими... Она вздрогнула Она помнила, всё ещё, несмотря ни на что, зачем она здесь. Зачем она согласилась на это. Ощущение ошибки рвало изнутри, но она терпела. Поздно сомневаться. Решение принято. — Вы готовы? — А как же иначе? — что-то идёт не так, но что? Не понять.... Да и поздно. Слишком поздно пытаться «отыграть назад». — Приступим? — слишком крупного телосложения японец неискренне улыбнулся, склоняясь над ней. В ответ светловолосая женщина в раннерском комбинезоне лишь кинула. «Каждый охотник желает знать», — подумала она про себя. Её личная команда на активацию нейрошунта. Без этой смешной старой фразы напрямую её к сети не подключить. Да и зачем, если она сама всегда готова нырнуть на дно? Сейчас-то - уж точно. Чувство тоски снова полоснуло по нервам, и она привычным усилием отодвинула его за свой собственный внутренний «чёрный лёд» — потом разберемся. Перед глазами в бешеном порядке замелькали числа и формулы - первый уровень. Секунды — в реальности могли бы пройти минуты и даже часы, но это не имело никакого значения — и она погрузилась глубже, туда, где мерцали загадочные огни, то сходясь в фигуры, в затейливые узоры, то расползаясь обратно. Но и там она не задержалась. Её ждала тьма. Великая Тьма Глубокой Сети. Живая, дышащая, огромная, необъятная. Тьма, в которой водились спруты и акулы, левиафаны и кракены. Тьма, из которой можно было создать всё, что угодно, в которой можно было раствориться без следа. Она вдохнула морозный, покрывающий губы инеем воздух, коснулась темноты, нащупывая что-то, какие-то потоки — звуки? запахи? цвета? числа? — с помощью которых можно было сделать то, что она задумал, коснулась нежно и требовательно одновременно.... И мир взорвался красками. ...Она не знала, долго ли работала. С одинаковой вероятностью могли пройти и пара часов и пара дней. Но... Он ощутила беспокойство. Что-то происходило... Что- то снаружи. «Всплывать» не хотелось. Но тьма подтолкнула в спину, упруго, мягко и сильно, как морская волна. Значит, важно. Значит нужно вверх Вперёд... Тем более она почти закончила. Подключиться к камерам — проще простого. Код взломан давно, да и проверяла она совсем недавно — не меняли. И то, что она увидела... В ту секунду, когда увидела... Было поздно. Слишком поздно. Ничего не поделать. — Альт! Нет! Альт! — успела услышать она отчаянный, полный боли, надежды и... безнадёжности крик. А Сеть уже охватывала её, тянула назад, в свои глубины: вот, мол, девочка, не спорь. Хватит уже брыкаться. Вот единственное, зачем ты нужна, для чего предназначена. Хватит уже упрямиться, малышка. Поздно. Поздно. Она видела над собой искаженное отчаянием лицо, и сделала последнюю попытку хоть что-то сделать, что-то сказать... «Не бойся. Не бойся, пожалуйста, прошу тебя, не бойся! Всё будет хорошо. Хорошо. Я вернусь. Я вернусь, клянусь тебе, я обязательно вернусь. Я...» **** **** Люси стянула с головы обруч, и, оставив его тупо болтаться на шее, минут двадцать просто смотрела прямо перед собой. Даже ни о чём не думая. Чёртов барыга оказался прав. Это на самом деле было чем-то о особенным. Таким, что... Нет. Нет слов для описания. Видевшая тысячи смертей, умиравшая тысячи раз, Люси Рипли сидела и нежно улыбалась серой бетонной стене напростив. — Эй! Чувиха, ты как вообще? — потряс её за плечо тот самый гитарист с соседней скамейки. — Отлично. Лучше всех, — Люси торопливо достала из кармана бумажник, вытащила последние три сотни. Сунула музыканту в руки. — Вот. Выпей за моё здоровье. — Э.... Сестрёнка, ты это, ну... — замялся.было парень, хотя глаза его блеснули при виде бумажек жадным полуголодным блеском. А Люси уверилась окончательно, что всё делает правильно. — Выпей, говорю. У меня сегодня день рождения. — Так может, это, вместе и того... отпразднуем? — Не-не, ты иди, чумба. Я сейчас посижу чуть-чуть и тоже двину. Меня ждут. Там... — Люси неопределенно кивнула. Для верности она и правда выждала минут пять, от души надеясь, что за это время уличный музыкант добредёт-таки до ближайшего бара. А затем, всё так же светло и радостно улыбаясь, вытащила из внутреннего кармана табельный ствол и прижала дульное отверстие к подбородку. В правильности принятого решения у девушки не было ни малейших сомнений. **** **** На карте биомона засветилась крошечная эмблема полиции Найт-Сити. Недалеко, быстрым шагом минуты три, максимум — пять. Всего-то проверка на отсутствие общественной опасности. И по дороге Почему бы и не помочь обществу, особенно, если оно готово приплатить? Ви свернул в сквер и очень скоро обнаружил один из самых ожидаемых вариантов: женское тело без признаков жизни на скамейке. Никого подозрительного поблизости не наблюдалось, а валяющийся под скамейкой пистолет весьма красноречиво намекал на «обстоятельства происшествия». Можно было бы прямо сейчас отстучать отчёт для копов, но — вот беда — вбитая чуть не в подкорку привычка следовать инструкцям не давала просто так развернуться и уйти. По счастью осмотр тела не занял много времени. И снова ничего необычного. Только вот болтающаяся на шее «щепка». Будь трижды проклято любопытство: Ви отстегнул её, поднёс к запястью. «Текстовый файл. Безопасно», — почти мгновенно отрапортовала антивирусная программа. Нет, разумеется, пихать её в башку Ви бы не стал: не все ошибки стоит повторять дважды. Но раз файл текстовый, можно и поинтересоваться. «Меня зовут Люси Рипли. Звали. Если кто-то читает эту запись, значит, наверное, звали...» #сказки_ночного_города