В миг, когда куранты бьют

- Надоело! Он поспешно всунул дрожащую руку в рукав зимнего пальто, натянул ботинки и выскочил в подъезд. За спиной раздались судорожные всхлипы. Что-то в области лёгких отозвалось болью. Неимоверно потянуло обратно: прижать её хрупкое, трясущееся от плача тельце к себе, обнять до хруста костей, поцелуями собрать солёные слёзы с белых щёк. Он опомнился, упрямо мотнул головой и начал быстро спускаться по ступеням вниз. Сама виновата. Всхлипы прекратились. Она в отчаянии зашептала его имя, судорожно хватая ртом неожиданно закончившийся воздух. Он скривился, едва не скатился по ступенькам и вывалился в тёмную, морозную улицу. Кусачий холод защипал вмиг раскрасневшиеся щёки, пальцы резануло декабрьским ветром. Он взглянул на наручные часы - стрелки почти доходили до одиннадцати. Час до Нового Года. Ещё сильнее потянуло обратно. Нахохлившись, будто уличный голубь, упрямо побрел в городской парк. Праздничная ночь охватила жизнь горожан: под ногами - хрустящий, обжигающий снег, вокруг - горящие красными, синими, зелеными огнями деревья и кусты, над головой - бездонное черное небо. Из светящихся теплом и уютом окон доносится весёлый смех; где-то бьются бокалы, открывается шампанское, заливается радостным лаем пёс. Он зашагал быстрее. Замедлился лишь в парке. Нерасторопно прошёлся по тёмным дорожкам. Потом стал перебегать от фонаря к фонарю, чтобы хоть как-то согреться. Обида всё никак не отступала, так что возвращаться обратно не сильно хотелось. Выдыхая морозный воздух, он добрёл до освещаемой фонарём скамейки и с размаху плюхнулся на неё, едва не сев мимо. Рядом раздалось кряхтение. Он напугано шарахнулся в сторону и, не рассчитав длины скамейки, с края плюхнулся в рядом взгромоздившийся сугроб. Кряхтение усилилось. - Мёрзнешь, молодой? Он осторожно приподнял голову. На другом краю скамейки сидел упитанный старичок, укутанный в старый клетчатый шарф, с плоской кепкой на седых волосах, и с хитрым прищуром смотрел на него. Парень поспешно вскочил, отряхнулся и неуверенно встал рядом со скамейкой. Старик удивленно вскинул брови, а потом вновь закряхтел. - Вежливый. Садись-садись. Он аккуратно подсел рядом, неуютно поёрзав. Какое-то время они молчали. Старик отчего-то тяжело вздыхал, а парень всё не знал, нужно ли начать разговор. - Как звать? - вдруг ехидно поинтересовался старичок. - Ваня. - Парень охотно подвинулся ближе. Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь, отвлечься от гнетущих мыслей. - А Вас? - Иванушка, значит... Хорошее имя. А меня Иннокентий Юрьич. - Статно звучит. - Оценил Ваня. Старик довольно крякнул и заинтересованно покосился на парня. - Женат? Ваня вмиг сник. Рассерженно отвёл взгляд и отрицательно мотнул головой. - Весной собирались. Иннокентий Юрьевич недовольно зацокал языком. - Разругались, значит. - Разругались. - Тут же повторил за ним Ваня и насупился ещё больше. - Разругались... Старичок понимающе закивал. - Жалеешь, значит. - Жале... - Начал было Ваня, но вдруг опомнился и даже подскочил со скамейки. - Ничего я не жалею! Сама она виновата! Закатывает истерики на пустяковом месте. То ей не нравится, это ей не нравится. А сегодня знаете, из-за чего на меня накричала? Бананы я забыл купить. Бананы! В новогоднюю ночь! Все любимых дома и с пустыми руками ждут, а моя из-за бананов ругаться в праздник вздумала. И вечно она так. Вечно я у неё самый непутёвый. Ну кому, скажите на милость, понравится такие капризы выслушивать? Дуракам разве что. Скажите, что я не прав? Ваня замолчал, яростно втягивая ноздрями морозный воздух. Иннокентий Юрьевич, терпеливо выслушивавший порыв молодого человека, тяжело вздохнул. - Вот тебе, Иванушка, сколько лет? - Двадцать два. - Процедил всё ещё злой Ваня. Старик многозначительно поднял указательный палец. - А мне шестьдесят восемь. Так вот садись, Иванушка, да послушай. Внимательно слушай! Ваня рассерженно упал на скамейку и втянул голову в плечи - холодно. В порыве гнева он выскочил из квартиры, совсем не подумав о шапке. Иннокентий Юрьевич, заметив это, стянул с себя шарф и водрузил его на голову парню, подобно тюрбану. На возмущения Вани старик громко цыкнул и принялся рассказывать. - Давно это было. В тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Сорок три года уж прошло. - Мужчина горько вздохнул. - Я по профессии часовых дел мастер. Время в красивые часики для людей превращаю. Да за своим временем уследить не сумел. Познакомился я как-то на летней ярмарке с девушкой. Её Элли звали. Как сейчас помню, неземной красоты была: волосы цвета золотистой пшеницы, глаза, словно два ярких изумруда. Хитрые глаза у неё были, пленяющие. Она к моей лавке, словно птичка порхнула. В самом углу стола, запрятанные от ненужных взглядов, часы лежали: тоненькие, позолоченные, полевыми цветами расписанные. Не любил я те часы, вот и спрятал подальше от глаз людских. Она ведь углядела, понравились ей больно цветочки на ремешке. Продать упросила. А как не продать? Продал. В полцены продал. Как зажглись радостными искрами её изумруды то! Ну, как-то мы с ней разболтались до самого вечера. Я так больше ничего и не продал, кроме тех часов. Проводил её домой. Предложил прогуляться вместе как-нибудь. Не отказала. Через четыре месяца предложение сделал: пришёл к её окну с букетом полевых цветов, в рубашке да брюках старательно выглаженных. Весь предыдущий вечер с ними намучался, ей-богу! Она на первом этаже крайнего дома на улице Малахитов жила. Постучал в окно, достал колечко золотое. Согласилась. С родителями то мы давно уж познакомились, они благословление своё дали. Мы стали вместе жить. Купил я старенькую однушку в центре города. Ну и разруха там была! Но Элли понравилось. Сказала, будем ремонт сами делать, своими руками жильё обустраивать. И вновь так сияли её изумруды, глядя на ту ветхую квартирку! - Иннокентий Юрьевич горько улыбнулся. - К Новому Году с ремонтом управились. Обои, мебель, ковры... Всё Элли моя выбирала. Особенно нравился ей приволоченный мною с дедовской дачи старинный туалетный столик: деревянный, резной, с пожелтевшей от времени выструганной надписью над зеркалом "Великий волшебник Гудвин вернет домой маленькую девочку, занесенную в его страну ураганом". Это из "Волшебника изумрудного города". Элли любила читать... Иванушка, как зовут твою невесту? - Аня, - просипел притихший парень. - Анечка... - с грустной улыбкой протянул старик. - Иванушка и Аннушка. Так же, как и вы, мы повздорили в канун Нового Года. Даже не помню, из-за чего... Кажется, она что-то просила купить, а я, торопящийся к ней домой с работы, совсем забыл. Она не кричала, нет - лишь упрекнула за невнимательность. До сих пор не знаю, что на меня нашло. - Он по-старчески шмыгнул носом. - Я вспылил. Пулей выскочил из квартиры, дверью громко хлопнул. Она, наверное, испугалась сильно. Не знаю уж теперь. Я прибрёл в этот самый парк, уселся на эту скамейку. Сидел долго, всю ночь почти - так сильно разозлился! Да и уснул. Усталость, верно, дала о себе знать - я же перед этим почти трое суток без должного отдыха над часами работал. Ей подарок на праздник сделать хотел. Не успел... Проснулся утром в отделении милиции. Стал домой рваться. Лейтенант, дай Бог ему здоровья, махнул на меня рукой, да отпустил. Кинулся в нашу квартиру. Элли уже не было. На туалетном столике нашёл письмо от неё. Бумага волнами пошла - должно, плакала. Моя Элли... Она извинялась в письме, себя корила. Сказала, что не посмеет в глаза мне взглянуть. - Старик на миг замолчал. Ваня шмыгнул вдруг наполнившимся влагой носом. Что-то в области лёгких нестерпимо ныло. Перед полными слёз глазами стояла картина: Аня, сгорбившись над кухонным столом, роняя на бумагу горькие слёзы, пишет прощальные строки. Упрямо вытирает их с белых щёк, заправляет за ухо непослушную прядь тёмных волос. Облизывает искусанные до крови губы. Он зажмурился. - Рядом с письмом лежали золотое колечко и часы. Позолоченные часы, расписанные полевыми цветами. Мою Элли я больше не видел. В парке вновь воцарилась мёрзлая тишина. Слышались лишь частые всхлипы Вани. Иннокентий Юрьевич с грустной улыбкой положил руку парню на плечо, сжал. - Не стоит слёз, Иванушка. Ты не должен горевать о потерянном времени чужого человека. Лучше позаботься о своём. У вас всё ещё может получиться. Не совершите нашу ошибку, не потеряйте друг друга. Ваня поднял на старика полные слёз глаза. Иннокентий Юрьевич подбадривающе прикрыл глаза, вновь открыл. Потом вдруг перевёл взгляд на дорогу, прищурившись, всмотрелся. Ваня неуверенно обернулся. По дорожке парка, размахивая высоко над головой Ваниной забытой шапкой, бежала растрепанная Аня. Расстёгнутая куртка, криво натянутая шапка на взлохмаченных волосах. Обычно беле щёки разрумянились, глаза покраснели и опухли от слёз. Она судорожно дышала, но всё ускоряла бег, иногда неловко поскальзываясь. - Ваня! Ваня, прости меня! Вань, ты не уходи только, ладно? Я больше не буду так! Ни за что не буду! Веришь? Не нужны мне эти бананы. Мне ты нужен, Вань! Иннокентий Юрьевич довольно закряхтел и красноречиво глянул на парня. Ваня поспешно вытер слёзы, шмыгнул носом, подскочил со скамейки. Аня рухнула к нему в объятия. Он крепко прижал её к себе, зарылся носом в спутавшиеся длинные волосы, вдохнул родной запах. Аня схватилась за края его куртки и зашлась в рыданиях. Ваня шептал её имя, целовал холодные щёки, грел красные от мороза руки в своих руках. Аня сбивчиво извинялась, рассказывала, как тут же кинулась за ним на улицу, только шапку его схватить успела. Опомнившись, стянула с головы парня шарф Иннокентия Юрьевича и до носа натянула шапку. - Дурак! Ты на градусник смотрел? Не май месяц же! Заболеешь ведь. Ваня глупо улыбался, глядя на её уже рассерженное лицо. Обида давно забылась. Честно признаться, он даже не помнил уже, из-за чего они повздорили. Главное, что она теперь была рядом. - Прости меня, Анька. Я так больше не буду. Чесслово, не буду. - Неожиданно выпалил он. Аня, растерявшись, застыла, не зная, что сказать. А Ваня забрал у неё старый клетчатый шарф, обернулся и протянул его старику. Тот, мягко улыбаясь, забрал шарф и принялся замороженными руками обворачивать его вокруг шеи. Опомнившись, Аня со свойственным ей "ой" кинулась помогать мужчине. Неловко кряхтя, он принял благодарить девушку. - Спасибо Вам, Иннокентий Юрьевич! - Ваня зашёлся в переполняющих его эмоциях, потерялся в тысячах слов, которые хотел сказать. Старик остановил его движением руки и понимающе кивнул. Ваня тоже кивнул. В ничуть не ловком молчании они ждали, когда Аня закончит. Девушка заботливо завязала шарф на шее старика и, критично осмотрел, не продувает ли где-то, удовлетворенно кивнула и встала рядом с молодым человеком. - Не хотите, с нами Новый Год встретить? - предложила девушка. - Заодно расскажите мне, что приключилось, пока я этого оболтуса искала. Ваня возмущенно посмотрел на девушку. Иннокентий Юрьевич закряхтел. - Спасибо, молодые, но мне домой надо. Не люблю я Новый Год вне нашей квартиры встречать... Будьте счастливы. Он, сетуя на возраст и больные колени, поднялся с занесённой ветром скамейки и, мерно покачиваясь, побрёл в противоположную сторону по дорожке темного парка. Парень и девушка растерянно смотрели ему вслед. Потом, вдруг остановившись, старик обернулся. - Передайте Элли, если её встретите, что я очень виноват. - Он задумался, покачал головой. - Нет, что я её люблю. - Нахмурился, мотнул головой. - Нет. Передайте Элли привет от Кеши. Он развернулся и побрёл дальше. Молодые люди крикнули ему вдогонку "до свидания". - Что-то произошло? - взволнованно спросила Аня. Ваня грустно улыбнулся, переводя взгляд со сгорбившейся спины уходящего во тьму парка Иннокентия Юрьевича на девушку. - Сколько у нас времени до курантов? Аня суетливо сунула руку в карман куртки и извлекла смартфон. - Двадцать три сорок три. Семнадцать минут осталось. А что? Парень звонко чмокнул её в красный носик. - Как что? Пойдём за твоими бананами.