Иначе (зарисовка №3)

Но, право ж, нету слез. Так безнадежны зори, Так солнце солоно, так тягостна луна. Любовью горькою меня раздуло море... Пусть лопнет остов мой! Бери меня, волна! А. Рембо «Пьяный корабль»

I. — Сальери, — говорит вполголоса мой друг, аптекарь Герберт Унвальд, разливая вино по бокалам, — вы знаете, я всегда готов оказать вам услугу. Но ведь вы приходите уже в который раз. Зачем столько? — Мыши, — вздыхаю я, поднимая бокал и делая глоток. — Их ничто не берёт, плодятся, как... — ...мыши, — услужливо подсказывает он, и мы оба смеёмся. Его смех похож на звяканье множества склянок, они как раз стоят на столе передо мной. Не могу отвести взгляд. — Только вы и ваши яды спасут Терезию от нервного расстройства, — выражение моего лица преувеличенно скорбное. — Она невероятно боится мышей. Ей мерещится, что они повсюду, даже в нашей спальне. Сами понимаете, к чему это приводит. Герберт, старый сплетник, хихикает, кивая как китайский болванчик. К несчастью, фортуна опять на моей стороне. Ждите же, Моцарт. *** — Вы меня ненавидите, я вас тоже, — Моцарт говорит это самым обыденным тоном, как нечто само собой разумеющееся. Я рассеянно киваю, ставя подписи на документах, а Моцарт тянется ко мне за поцелуем. Наша ненависть имеет необычную природу. Он сидит рядом, старательно прорисовывая на нотном листе карикатурный профиль Колоредо. В движениях его пальцев есть некая ожесточенность. — Эти так называемые благотворительные концерты Общества музыкантов — самая несусветная глупость, которую я когда-либо слышал. И да, вы можете на меня рассчитывать, — Моцарт смотрит сквозь стекло бокала на ноты моих фортепианных концертов; на лице — глубокий скептицизм. Я слушаю его противоречивые слова — и мне хочется его отравить. Я смотрю на движения его кадыка, когда он пьёт — и мне хочется его отравить. Я читаю его партитуры — и мне хочется... Герберт был чрезвычайно любезен, продавая мне яд в первый раз. *** — Браво, Сальери. Шум оваций ещё не стих, эхо выкриков разносится по всему театру требовательным многоголосьем, но это тихое «браво» перекрывает нескончаемый восхищённый гул. Моцарт берёт со стола мой смычок для дирижирования и, внимательно глядя на меня, проводит по нему языком. Носом туфли Моцарт отбивает ритм аплодисментов. — Публика любит вашу «Школу ревности». Но боюсь, выйти на бис у вас не получится, — неискренне сетует Моцарт, снимая камзол. — Сколь же вы проницательны. Пуговицы моего камзола цепляются за кружево на рукавах сорочки Моцарта; уже не пытаясь выпутаться, сцепляемся губами. «Яд, — думаю я, — не раздавить бы флакон с ядом... да выбросить его к чертям». Моцарт проводит по моей шее смычком, другой рукой расстёгивая кюлоты; срывая жабо, он резко толкает меня к стене. Кажется, я успеваю услышать собственный вскрик. Когда я открываю глаза, Моцарт нависает надо мной со скучающим видом, зевая и ничуть не стараясь прикрыть рот рукой. — Слабый вы человек, Сальери, — говорит он, когда я ощупываю свой затылок. Частое дыхание Моцарта касается волос вместе с поцелуем. Внезапно осознаю, что под мою голову подложен небрежно свёрнутый моцартовский камзол. Что ж, извинения приняты. Тут я замечаю, что Моцарт уже не смотрит на меня и с интересом вертит что-то в своих пальцах. — Яд? — невинно спрашивает он, а в руках у него хорошо знакомый мне флакон. Слишком хорошо знакомый. II. До премьеры — шестьдесят невыносимо скучных дней, Моцарт коротает мне их, превращая увертюру из «Школы ревности» в музыку, достойную богов. Он предрекает опере успех, он любит её, любит нас обоих. Я знаю, что эта вариация Моцарта останется между нами, как и те объятия, которые он мне подарит наедине. Сейчас же моя очередь, и я дарю Моцарту слова восхищения, как только он встаёт из-за чембало*. — Спасибо вам, — я благодарно сжимаю его пальцы. — У вас получилось увидеть в этой музыке грани, о которых я сам не подозревал. — Полноте, — Моцарт посмеивается, отвечая на рукопожатие, и коротко прижимается губами к моему рту. — Орсини-Розенберг бы не оценил. Он и его приспешники делают всё, чтобы моя музыка нигде не звучала. — В своё время их постигнет справедливая кара небес. Веруйте, Моцарт. — Богу не интересны наши судьбы. Моцарт говорит это с равнодушной уверенностью. Я не ожидал таких слов. — Позвольте, вы не правы, Бог... — Не пытайтесь меня переубедить, Сальери, — перебивает он, садясь. — Я не верю ни в справедливое возмездие, ни в рай, ни в ад. Бог умер, Сальери, умер в людских сердцах. Посмотрите вокруг — что вы видите? Много ли нравственности в жизни тех людей, в дома которых вы вхожи? — Умер? Умер? Да как вы можете так говорить? — Легко верить в рай, когда брюхо набито. — Это моё высокое положение всё не даёт вам покоя? — Покоя мне не даёт то, что люди с пеной у рта готовы защищать нравственные идеалы, вовсе не следуя им. — И теперь вы думаете, что вправе судить людей за Бога. Вы, масон и безбожник!.. — Вам ли говорить? — возражает Моцарт, и меня ужасает кривая усмешка, до неузнаваемости исказившая его лицо. — Вы же содомит! Меня словно оглушило. — Мужеложец, — безжалостно добавляет он, припечатывая меня этим словом, как камнем. Его речь доносится будто издалека. — От ваших слов за милю несёт ханжеством. Что бы сказала церковь, зная, что мессы и псалмы сочиняет столь грешный человек? Моцарт наконец замечает выражение моего лица. Он тушуется, натянуто смеясь: — Не берите в голову, Сальери. После его ухода я долго смотрю на чембало, чувствуя, что самообладание мне отказывает. Я шагаю к нему, и по дому распространяется деревянно-гулкое эхо. Через два дня Моцарт приносит в мой кабинет уличную пыль на туфлях и новости на листе гербовой бумаги. — Утвердили! — он хлопает меня по плечу и протягивает документ. — «Женитьбу Фигаро» вскоре поставят в театре, скорее всего вслед за вашей «Пещерой Трофонио». Я уже и не чаял дожить до этого момента, Сальери... Зачем вы сломали клавесин? — внезапно спрашивает Моцарт, с недоумением проводя пальцем по трещине на крышке. — Он уже был сломан, — отвечаю я спокойно. Моцарт недоверчиво хмыкает и достаёт из кармана табакерку. На его лице — та же сосредоточенность, какую я вижу, когда заглядываю нечаянно в таинство его кропотливой работы над нотами. Я уже знаю, что эту тончайшей работы табакерку подарил Моцарту Франц Иосиф I, и именно его портрет красуется на лаковой крышке, обвитый лаврами из золотой проволоки. Когда Моцарт откидывает крышку, на лице его отчётливо читается благоговение. Но надолго его не хватает. — Наш многоуважаемый император так плохо разбирается в музыке, что недавно спутал трагедию с комедией и сказал... Моцарт с удовольствием зубоскалит, а мне смешно это лицемерие. Когда он целует меня, я отчего-то не переставая думаю о табакерке и о фразе Моцарта про смерть Бога. Я от него устал. — Вы стали холодны ко мне, Сальери, — говорит Моцарт, а у меня нет сил ему возразить, и я молча заставляю его перевернуться на живот и раздвинуть ноги. Моцарт безоговорочно подчиняется. — Вы невыносимый брюзга, — сообщает он мне, прогибаясь в спине, — и крайне меня раздражаете каждым своим замечанием по поводу моих произведений, хотя ваши далеко не образец. Моцарт смеётся, и смех его тосклив. — Искусство плотской любви даётся вам лучше, чем искусство музыки, — бесцветным голосом язвит он и охает, когда я вхожу в него резким движением. *** Неделю со дня премьеры «Школы ревности» я не видел Моцарта. Он будто растворился в ядовитых парах осеннего тумана, утонул в тягучей патоке серых будней. Много раз я смотрел на неприметный серый дом, проходя мимо и плетя неуверенно паутину шагов вокруг человека, живущего на втором этаже. Бесформен и неподвижен силуэт Моцарта передо мной, когда я наконец прихожу в квартиру на Домгассе. — Моцарт, очнитесь, — я трясу его за плечо, но блуза проскальзывает меж пальцев, и Моцарт по-прежнему вял, будто он завяз, как муха, в этой липкой, душной темноте. Я придвигаюсь ближе, заглядываю в глаза и не вижу ничего. Моцарт упорно смотрит на мои руки, не размыкая губ, и я вздыхаю, отводя от своей шеи жесткий край стоячего воротника. — У Терезии есть любовник, — зачем-то сообщаю я. — Какой-то французишка, приехавший к императору с миссией дипломатического характера. Бог знает, как они вообще познакомились... Моцарт сонно глядит на меня, подперев ладонью щёку. — Я вас люблю, — говорит он невпопад и разворачивается ко мне на стуле как цветок к солнцу — светлые лепестки волос и чёрная сердцевина карих глаз. Он пьян. Вдруг Моцарт хихикает и достаёт из тайника в сидении стула мешочек, подвигая его ко мне. Не спуская с Моцарта глаз осторожно развязываю и присматриваюсь — мышьяк. Сердце пропускает удар. — Разве у меня нет того же права? — неожиданно логично спрашивает Моцарт и внезапно вспыхивает: — Сальери, ну почему вы всюду лезете вперёд меня? Молчу. — Какая беда — жена изменяет! — Моцарт распаляется, лицо его идёт пятнами. — Зато у вас всегда есть заказы! Молчу. — Подстилка императора! Встаю, чтобы уйти. Моцарт нетвёрдыми шагами нагоняет меня и зло целует, прокусывая губу; уже на улице я чувствую солёный привкус крови. Домой я снова иду пешком, оттягивая момент, когда мне придётся ступить на порог своего дома с чужой улыбкой на лице. Убыстряю шаг только у собора, стремясь поскорее его миновать — мне стыдно смотреть на его аскетичную строгость, на силуэты колоколов в рубище серого камня, на вериги высокой ограды. Путь туда мне уже закрыт. Через два дня узнаю, что опера Моцарта «Женитьба Фигаро» была запрещена. Тогда же я впервые получаю посылкой отравленное вино. Так началась эта игра. III. — Табаку? Моцарт оживлён; он протягивает мне свою заветную табакерку, и в глазах его лукавый огонёк, отсвет адского пламени. Я не могу устоять, когда у Моцарта глаза убийцы. — И сколько же стоит ваш табак, Вольфганг? Он блаженно жмурится, услышав своё имя из моих губ. Пальцы крутят табакерку, нарисованные глаза императора смотрят осуждающе. — Немного, — смеётся Моцарт, с наслаждением принимая мои ласки. — Всего-то жизнь! Кто знал, что безумие может быть настолько упоительным. Мне снится, что я отравлен. Я хриплю и царапаю горло, перед глазами то паркет, то лицо Моцарта, то ножка рояля, к которой я почему-то тянусь как к спасению. Моцарт же просто смотрит на меня и улыбается, но глаза его полны слёз, а на губах пошлыми розами цветёт выспренняя речь плохого актёра мещанской драмы. Кажется, только поэтому я наконец умираю. Никогда не видел, чтобы Моцарт плакал и, надеюсь, не увижу. Я просыпаюсь и долго смотрю на лунный луч, покоящийся на расслабленной кисти моей супруги. Из-под ночного чепца Терезии выбились тёмные колечки кудрей, один локон лёг мягкой волной на обнажённую ключицу. Когда Терезия спит, она сущий ангел, но при свете дня это видение быстро рассеивается. — Герр Моцарт, какая неожиданность! Терезия чинной походкой хозяйки дома выходит приветствовать Моцарта; жеманность в её жестах набила мне оскомину. Что отравило её? Наша жизнь — размеренно-сонная, с редкими вспышками моих мимолётных триумфов? Или в чём-то виноват и я? Нет, нет. Я не покупал ей этот яд. На столе моего кабинета третий день стоит бокал с отравленным вином, щедрый подарок Моцарта. На дно выпал необычный осадок белого цвета. Я не сдвигаю бокал ни на локоть; мне нравится, что Моцарт, заходя в кабинет, сначала бросает взгляд на него, и за это яркое, льдисто-огненное, что появляется в глазах Моцарта, я прощаю ему ужасный монолог в моём сне. Когда Моцарт садится по другую сторону стола, бокал между нами подобен дуэльной перчатке. *** — Вы боитесь, — Моцарт наваливается сверху и, расположив локти на моей груди, смотрит прямо в глаза. Я провожу пальцами по выступающим позвонкам его спины. — А вы себе льстите. Хоть одна муха умерла от вашей руки? — Не будьте паяцем, мой милый друг. Однако скажите: тогда вы действительно могли бы меня убить? — Вольфганг... — Я так и знал, что вы солжёте, Антонио. *** — Отец, ты говоришь неправду! Сделай что-нибудь с птичкой! Пожалуйста! Губы Алоиза дрожат, на щеках дорожки слёз; в его руках — безжизненный комок перьев, когда-то гордо звавшийся соловьём. Палец случайно нажимает на чембало «ля» третьей октавы, и беспомощный тонкий звук окрашивает эту сцену в тоскливые бледно-зелёные тона. Клетка пальцев сжимает крохотное тело, ещё пытаясь его согреть. — Уже нельзя ничем помочь, Алоиз. Лучшее, что ты можешь сделать для несчастной птахи — похоронить её. Глаза сына смотрят на меня с надеждой. Он баюкает в ладони птицу. — Хорошо, отец, — уже у дверей он оборачивается. — Мама просила, чтобы ты зашёл к ней, — и доверительным шёпотом: — Кажется, она сердится. Медленно накрываю крышкой клавиши. Я знаю, о чём будет этот разговор: «Где ты был вчера вечером, Антонио?» — спросит Терезия, драматично заламывая руки. «Ходят слухи, что у вас интрижка с некоей дамой?..» — мерзко посмеивается Розенберг в моей голове. — И что мне им говорить?.. — обращаюсь я к подоконнику. Сидящий на нём Моцарт молча складывает очередной самолёт из моих набросков к «Семирамиде» и отправляет его в камин. Я смотрю, как съёживается стыдливо в огне бумага. — А Франц, мой умный мальчик, что-то подозревает, — наконец говорит он. — Констанция — нет. У неё сейчас другие волнения. Я знаю, что жена Моцарта вскоре должна разрешиться от бремени, и мне становится неловко. — Вольфганг, — начинаю осторожно, — Если тебе понадобятся деньги, ты всегда можешь... Моцарт уходит, хлопая дверью. *** В далёком детстве я очень любил от скуки играть музыкальные произведения задом наперёд. Странно и необычно звучала такая музыка; учитель Мозель, обнаруживавший меня за этим занятием, сердился и бил по пальцам линейкой. Пожалуй, мне всегда слишком быстро всё наскучивало; я постоянно искал изменений, двигался вперёд и, может быть, именно благодаря этому добился своего нынешнего положения. Я вспоминаю о детстве, когда почтальон — на вид совсем мальчик — вручает мне письмо от Моцарта, и в почтовой сумке я вижу мундштук грубо вырезанной флейты. — Синьор, — говорит мальчик, льстя моей национальной гордости, — не дадите ли монетку? Вызов в глазах он умело прячет под ложным смирением; он кажется мне похожим на меня в этом возрасте, и я протягиваю несколько лиардов мальчику и его флейте, прежде чем закрыть дверь и распечатать письмо. Оно пусто, лишь крупицы незнакомого мне яда сыпятся на ладонь. Самого Моцарта я удостоен чести лицезреть лишь через несколько дней. Он видимо раздосадован — от него ускользнуло место преподавателя для молодой княгини. Входя в кабинет, Моцарт сразу целует меня — неожиданно крепко, неожиданно больно. — Ты получил письмо? — спрашивает он, ожесточённо крутя пуговицу моего камзола, а я думаю о том, что он наверняка написал уже и своему отцу, но более многословно, нежели мне. Его поступки слишком предсказуемы. Уже сейчас я знаю, что будет потом, и могу, как в детстве, сыграть эту мелодию на чембало наоборот. — Вольфганг, — говорю я, не сумев сдержаться, — ты мог бы быть хоть немного оригинальнее? IV. Светлеют рассветы, нанизанные на шпиль церкви Святого Михаила, как насекомые на булавки. Осунувшееся лицо Моцарта с печальными складками в углах рта и заострившимися скулами я вижу однажды у дома кредитора, и по молчаливому согласию мы не здороваемся друг с другом. В заложенных за спину руках и деловитой медленности движений Моцарта мне видится что-то сухое и не по-моцартовски бесстрастное. — Антонио, досчитай до тридцати. Я открываю глаза. Моцарт, полностью обнажённый, стоит передо мной, усмехаясь этими новыми неулыбчивыми губами: — Твой подарок на День рождения, прости, что ленточкой не перевязал. Делай что хочешь, абсолютно всё. Пока тебе снова не наскучит. Мне жаль его, мне жаль нас обоих. *** — Скорее бы всё это закончилось, Тони, — в хриплом голосе мне слышится мольба. В полутьме раздаётся вздох, и Моцарт сжимает коленями мои бока, опускаясь на член. Бёдра Моцарта ритмично двигаются, и мои пальцы соскальзывают с горячей влажной кожи. Он едва заметно дрожит, пряди прилипли к вискам; когда он закрывает глаза, его мокрые ресницы отбрасывают невидимые острые тени на приоткрытые губы. Задёрнутые занавеси создают слабую иллюзию ночной темноты, а наши отношения — иллюзию нормальных, но когда Моцарт наклоняется и берёт в рот мои пальцы, мне хочется послать всю эту нормальность к чёрту. Всё по кругу, каждый раз как в последний. Невыносимая зависимость. Мы отбываем повинность любви, как призванные на службу солдаты, но нам даже нельзя поднять высоко этот флаг. Горошины сплетен о супружеских неурядицах с дробным стуком рассыпаются по дворцовым покоям и салонам, но кого сейчас волнуют измены? Это слишком тривиально. Если муж не изменяет с другим мужчиной. Пора уходить, но Моцарт, чей несносный жалящий язык сегодня даже не капает ядом, прижимается к моей спине, щекоча дыханием затылок. Он молчит, молчу и я. Мы оба знаем, что завтра игра продолжится. Но я уже сомневаюсь в том, что это игра. *** — Мне снилось, что ты умер. Я отпускаю ладонь Моцарта, который никак на это не реагирует и продолжает смотреть в угол, где с покосившейся тумбы лохмотьями свисает кружевная салфетка. Вдруг я снова чувствую на себе его взгляд и тепло его руки — на своей щеке. — Это был хороший сон, Антонио. *** — Быстрее-быстрее-быстрее... — лихорадочно частит Моцарт. Его ноги скрещены за моей спиной, а пальцы железной хваткой вцепились в плечи. Он кусает губы, чтобы не выдать себя криком, жмурится, закидывает назад голову. Растрёпанный, возбуждённый и почему-то невероятно красивый. Через минуту он сползает по стене на ковёр, вытягиваясь на нём. Я хмыкаю и ложусь рядом. — Терезия с Алоизом сейчас придут, — говорю я лепнине на потолке; отчего-то смотреть на Моцарта сейчас не хочется. Слышу его вздох и шорох одежды, которую Моцарт на себе поправляет, и думаю о том, до чего это странно — лежать на ковре, когда один из вас капельмейстер итальянской оперы, а второй — гениальный композитор. Снизу уже доносится голос Терезии, её громкий заливистый смех. Алоиз взбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку; он что-то напевает, проносясь мимо двери кабинета. Топот его маленьких ножек смолкает у детской. Против воли улыбаюсь; вставая, подхожу к сломанному чембало и бездумно нажимаю всё ту же «ля» третьей октавы. Раз, другой и третий. Есть что-то в этом звуке, я бы на нём построил симфонию своей жизни. — Собираешься писать реквием для себя? Моцарт лежит нога на ногу, носок туфли покачивается в воздухе. В этом движении мне видится равнодушная неуклонность то опускающегося, то поднимающегося лезвия гильотины. — А ты считаешь, что пора? — отвечаю вопросом на вопрос. Молчание. Сажусь за стол, задумчиво смотря на бокал вина — кажется, он будет преследовать меня в аду. Подношу ко рту, тёмная жидкость касается губ. — Тони, поцелуй меня. Слова, произнесённые чересчур поспешно, пальцы, едва заметно дрогнувшие, — и я мысленно улыбаюсь, ставя бокал обратно на серебряный поднос. Однако молотом бьёт в сердце мысль, что сегодня вино не выдало себя даже запахом. Конец безобидным играм. Моцарт, отводя взгляд, недовольно кривит губы. *** — Ну нет, мой милый Антонио, это будет длиться бесконечно, — говорит Моцарт, в который раз выуживая из моего потайного кармана пузырёк со смертельным подарком. Губы Моцарта припухли и покраснели от частых поцелуев, и он, забавляясь, подносит к ним на пальце бледно-жёлтый порошок из пузырька. — Словом, я предлагаю engager un pari**. Французский в его губах — цветы зла. Я хватаю Моцарта за воротник камзола, притягивая к себе, и он смеётся мне в лицо: — Боишься? Теперь боишься? — Уже давно нет, Вольфганг. Моцарт разжимает мои пальцы и садится, задевая локтем флакон с песком для промокания чернил. Придерживая его, я замечаю, что рукава камзола Моцарта лоснятся, а серебряные нити вышивки неаккуратно торчат, прерывая прихотливый узор. Моцарт встречается со мной взглядом и поспешно убирает руки со стола. — Антонио, я знаю, что ты пишешь немецкую оперу, — говорит он, смотря в сторону. — Предположим. — А император мне на днях поручил сочинить зингшпиль. Ты понимаешь, к чему я клоню? — Думаю, да. Одобрение императора?.. Гм, ты всерьёз предлагаешь мне принять эти условия? Моцарт кидает взгляд на дверь — из коридора всё ещё доносится смех Терезии. — Алоиз, Вольфганг. Алоиз. Смех за дверью соединяется со звонким мальчишеским голосом. — Как хочешь, Антонио, я не принуждаю. — Ненавижу тебя. Моцарт довольно улыбается, привычно выворачивая значение фразы наизнанку, и подвигается ближе, наступая мне на ногу; холодная ладонь сжимает нежно мои пальцы. — Антонио, я не буду сожалеть. — О моей смерти? Я очень ценю твою предельную искренность. Что ж, я о твоей тоже. — Я хочу наконец вздохнуть полной грудью, — Моцарт не слушает, его нога всё сильнее давит на мою. — Выбор яда оставляю за тобой. Мышьяк? Цианид? — Слишком грубо. Я подумаю над этим, Вольфганг. Силой притягиваю его к себе. Он, как ребёнок, обхватывает руками мою шею и смотрит в окно остановившимся взглядом. Под кружевами манжет я улавливаю отблеск стекла; Моцарт знает, что я его заметил, и улыбается. *** — Бьюсь об заклад, вы не ожидали, что я приду так быстро, — говорит Моцарт со счастливой улыбкой, подвигая ко мне аккуратную стопку нотных листов; на первом размашистым почерком Моцарта заголовок — «Женитьба Фигаро». — Не затруднит взглянуть?.. Вечером зайду узнать ваше мнение по поводу этой оперы. Перед прощанием Моцарт сжимает мои пальцы — жест удачи, мимолётная близость. Он влюблён, и я читаю желанное признание в его глазах. Это было семь месяцев назад. *** — Вы проиграли, — говорит Моцарт. Я удивляюсь тому, как тяжеловесно звучит это внезапное «вы» — словно первый камень в основании стены гробницы. Словно могильная плита. В душной дирижёрской каморке Моцарт смотрится неуместно, так выглядит живой зверь в чучельной мастерской. Моцарт будто стесняется себя и своего возмутительно громко бьющегося сердца. — Ты ведь обо всём распорядился? — осведомляется он, неловко переступая ногами. — Вольфганг, — говорю я, — ещё один подобный вопрос — и мы оба отсюда не выйдем. Улыбка трогает уголки его губ. Он запирает дверь и вытаскивает ключ, который тут же исчезает во внутреннем кармане его камзола. Оттуда же появляется флакон, и мы оба смотрим, не отрываясь, на грязно-серый порошок. — С рождением сына, Вольфганг, — говорю я, переводя взгляд на коротко остриженные ногти Моцарта — вид яда мне уже привычен. Моцарт делает вид, что не услышал, в его взгляде колкий лёд сомнения. И что-то ещё. — Хочешь отказаться? — Не могу, — отвечаю, — я честный человек. Пощёчину я сначала слышу и только потом чувствую. Моцарт стоит передо мной, рука всё ещё поднята, на лице непритворная злость. — За что? — Как раз за это. — Не забывай, Вольфганг, что я первым решил тебя отравить. Рукой, отвесившей пощёчину, он вдруг крепко сжимает моё предплечье. — А я купил для тебя кинжал, — сознаётся он. — Так что будем считать, что мы квиты. Смеюсь и никак не могу остановиться — абсурд моей жизни, этот чёртик из моцартовой табакерки, выпрыгнул, глумливо смеясь, и обратил всё в позорную комедию. Моей могилой станет эта комнатушка, крышкой гроба — купол Бургтеатра, а ангелом смерти — Моцарт. Последнее особенно смешно, Моцарт хохочет вместе со мной, схватившись за отвороты моего фрака, и я думаю, что он всё прекрасно понимает. Забывшись, провожу рукой по щеке Моцарта — наверное, невольно прошу прощения. Мне кажется, это я слепил из его податливой души новое сердце убийцы. — Не хочешь со мной? — Уволь, — отвечает он. — У меня семья, а твоя должность слишком заманчива. Я должен оскорбиться, но мне почему-то нравятся его слова. Есть в них что-то... жизнеутверждающее. То, чего никогда не было в нашей с ним болезненной ядовитой любви. Он откупоривает флакон и смотрит на меня исподлобья, сжимая его обеими руками так, что белеют пальцы. — А яд ты всё-таки выбрал сам. Моцарт улыбается чуть ли не застенчиво и высыпает порошок в мой бокал с вином, аккуратно взбалтывая; видно, что он это делает не в первый раз. Я чувствую иррациональную нежность, приникая губами к хрусталю. Моцарт хмурится, прижимает руку к моему подбородку, ловя пролитые капли — он ниже меня, нам обоим неудобно, и, делая последний глоток, я вспоминаю, как мы впервые целовались — тогда я думал о том же. Бокал краснеет, отражая сукно стола; на дне утонувшее отражение подсвечника. Мы с Моцартом друг напротив друга. Он резко поднимает руку и щелчком сталкивает бокал, осколки которого рассыпаются у наших ног; во взгляде Моцарта рассыпается лёд, его глаза, оказывается, такие обычные. Карие. Спасибо, Вольфганг. Моцарт проводит рукой по моей груди, задерживаясь взглядом и подушечками пальцев на пуговицах. Он поднимает голову. — Яд медленный, так что торопиться нам некуда, — вдруг говорит Моцарт и начинает деловито расстёгивать мой жилет. ___ *Чембало — итал. название клавесина * *Заключить пари (фр.)