Spiritus Sancti vol.2

Она задыхалась. Удушливая вонь забивалась в ноздри, оседая кислой пленкой на языке при каждой попытке сделать вдох ртом. К горлу подкатывала тошнота, грозящая избавить ее от скудного содержимого желудка — со вчерашнего дня во рту не было ни крошки, но и это организм отторгал под натиском невыносимого запаха, заполнившего собой, казалось, весь мир. Сакура закрыла глаза, чтобы не видеть, как огонь жадно лижет черные поленья…

***

Она медленно приходила в себя. Не сразу поняла, где она; в темноте безлунной ночи сложно было что-то разглядеть. Села, помотав гудящей головой, сглотнула неприятный привкус, пальцами нащупала под собой плохо обструганное дерево — крыльцо. Она на крыльце. Под ногами — ступеньки. Память возвращалась вспышками. За спиной открылась дверь, выхватывая в узкий прямоугольник света несколько аккуратных грядок. — Сакура? — от знакомого голоса быстрее заколотилось сердце; Сакура резко обернулась, узнавая в мужском силуэте Саске. — Тебе лучше? Она ответила не сразу, еще раз сглотнув — отголоски тошноты еще давали о себе знать. Заметив ее замешательство, Саске осторожно приблизился, сев рядом. — Кажется, да. — Все вставало на свои места. Конечно, где еще она может быть? Крыльцо их с Саске дома, выходящее на задний двор, где еще днем она копалась в грядках, пытаясь спасти их завязывающиеся помидоры от аномальной летней жары. — Это все запах. — Нууу… — он покосился на нее, улыбнувшись уголком губ: — я тебе давно говорил, что вонь невыносимая, но тебе она казалась терпимой. — Кора такая попалась, видимо, — она пожала плечами. — Я уже снял отвар с огня и процедил, так что, если готова потерпеть еще немного, можем начинать. — Уже? — Сакура нахмурилась. — Это сколько я была без сознания? — Минут десять? — прикинул Саске. — Ты была в сознании, просто… дурная. Я тебя вывел, ты сама шла, и посадил отдышаться. — Вообще не помню этого. — В любом случае, можем либо сегодня, либо… — Сегодня, — она решительно встала; Саске последовал ее примеру. — Начать и кончить. И забыть на следующие два месяца. Она вернулась в дом, опасливо принюхиваясь: запах стал гораздо меньше благодаря открытой настежь второй двери. Отвар из дубовой коры и трав всегда пах неприятно, но такая вонь больше чем за год встретилась ей впервые — мысленно отметив, что дубы с южной стороны деревни больше обдирать не будет, она приблизилась к процеженному черному вареву, начав его активно перемешивать, чтобы ускорить остывание. Их с Саске действия были слаженны и отработаны: пока она расплетала косы, Саске взял пустой котелок и вышел на улицу, чтобы вымыть из него остатки отвара; пока она подрезала себе густую челку, отросшую и падавшую на глаза, он наносил отвар на розовые корни ее волос, промачивая кожу. Голова чесалась и долго пахла кислым после покраски, но альтернативы дубовой коре не было: лавсония в этой части страны не росла, слишком резкий климат, а все их попытки вырастить хотя бы один куст у себя на огороде успехом не увенчались. Остатки отвара ушли на сами волосы — черный цвет вымывался неравномерно, приходилось поддерживать. Намотав на голову видавшую виды тряпку, выделенную специально для этих процедур, Сакура взялась за свои брови — их, как и ресницы, тоже нужно было регулярно красить, чтобы поддерживать маскировку. По времени уложились четко — до рассвета оставалось больше часа, а отвар уже был смыт с волос и почерневшая вода вылита под крыльцо, где подозрительно ничего не росло, даже трава. Пропустив влажную прядь между пальцев, Сакура посмотрела на Саске, критично ее оглядывающего: — Ну как? Он приблизился, и Сакура наклонила голову, позволяя его непослушным пальцам зарыться в волосы на затылке, разделяя пряди; от его прикосновения по телу пробежала нервная дрожь, и она закусила губу, заставив себя зажмуриться. — На затылке чуть хуже взялось в этот раз, — сказал он. — Сильно заметно? — Нет, думаю, когда высохнет, видно не будет. — Она с облегчением вздохнула, когда он убрал руки. — Надо все-таки найти другой способ. — Побрить меня налысо? — предложила Сакура, тихо засмеявшись от его выражения лица. — Это будет еще сложнее объяснить соседям, чем твои розовые корни, — парировал он. Мутное зеркало в почерневшей оправе, подаренное соседкой Кохару в благодарность за мазь от ноющих суставов, отразило незнакомку — привыкнуть к черному цвету волос было непросто; она выглядела старше своих лет, и челка ей не шла, но это были мелочи в сравнении с тем спокойствием, что давала ей маскировка. Вряд ли в окрестностях О. вообще слышали о ведьме с розовыми волосами из S., но рисковать они не стали; про то, что она врач, тоже умолчали, остановившись на легенде, что она травница, бывшая в подмастерьях одного не очень успешного алхимика, у которого научилась делать мази и припарки. В деревне к ним сначала отнеслись настороженно: старики, жившие тут всю жизнь, не могли понять, что таким молодым людям понадобилось в их глуши. Когда они с Саске заняли заброшенный дом на окраине, постепенно приводя его в жилое состояние, бабушки часто под видом прогулок следили за ними, присматриваясь; единственный крепкий дедок из старожилов однажды не выдержал, наблюдая, как Саске неуклюже пытается залатать крышу, и залез к нему, объясняя, что и в каком порядке нужно делать — с этого началась их дружба. Женщины, заметив, что Джирайя стал часто приходить молодым на помощь, а Саске каждое утро в благодарность начал таскать с реки ведра с водой для старика, тоже оттаяли, в своей грубоватой манере начав учить Сакуру, как вести сельское хозяйство. Она послушно внимала их бытовой мудрости — огород постепенно увеличивался, дома становилось уютней; в лесу росло много целебных трав, из которых Сакура готовила простейшие отвары и мази, раздавая их своим пожилым помощницам, замечая их возрастные недуги. Да, эти травки мало чем могли помочь в борьбе со старостью, но они помогали — о секретном ингредиенте в виде целительных сил Сакуры бабушкам было знать не обязательно. Жаль, что не всё можно было исцелить ее магией.

***

Солнце пробивалось сквозь ресницы, ослепляя своей яркостью; Сакура стянула платье с влажной от пота кожи, торопясь быстрее попасть в воду — река сверкала и переливалась, маня прохладой и спасением от зноя. Саске выбрал удачное место: течение было не сильным, вокруг — ни души, и от деревни они шли всего пару часов; недалеко, но достаточно, чтобы излишне бодрый Джирайя, часто хваставший победами в молодости, не увидел лишнего. Немного покряхтев, идя босиком по не очень приятным мелким камням на берегу, Сакура блаженно выдохнула — вода как будто возвращала к жизни. Рябящий от жара воздух мелко клубился над лесом, влажные капли вызывали мурашки по коже. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Пока Саске возился со снастями, она расправила свое платье и растянулась на нем, подставляя лицо и грудь солнечным лучам; прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и негой. Шум леса, гул реки, треск веток, щебет птиц — ее убаюкивало спокойствие; она выровняла дыхание, пытаясь каждой клеточкой кожи впитать великолепие окружающей ее природы, ощущение лета, чувство жизни — оно текло по телу вместе с кровью под мерные, неспешные толчки сердца в груди. В городе такого спокойствия быть не может. В городе, просыпаясь, она уже знала, что должна успеть сделать; слишком короткий день для слишком длинного списка дел. Остановиться равносильно смерти: те, кто желал занять ее место, дышали в затылок, напоминая, что она женщина, и от нее в целом никто ничего особенного не ждет, и эти умильные голоса, твердящие, что, если она сойдет с дистанции, ее никто не осудит — не женское это дело, работать на износ, — вызывали отвращение. Всего лишь женщина. Неправильная — во взглядах мужчин восхищение мешалось со злостью, ведь она не соответствовала тем рамкам, в которые ее упорно пытались загнать; бракованная — в ее-то годы без семьи, без мужа, без детей; желанная — поклонников ее ума среди ученых было больше, чем ее тела, но одно неизбежно влекло за собой другое. И чем больше город, тем больше жизнь походила на выживание: в S. она путалась в днях недели, забывала про большие праздники, собственный день рождения вспоминался через месяц или два, когда она понимала, что ей уже не восемнадцать, а девятнадцать. Двадцать один. Двадцать три. Месяцы и года сменяли друг друга стремительно бегущими днями, и каждый день был похож на предыдущий — предсказуемый в своей однообразности. В забытой Отцом деревушке все было иначе. Вместо гонки — неторопливая прогулка. Возможность остановиться в любой момент и оглядеться. Однообразие было не рутинным, а ритуальным: высаживание новых ростков на подготовленные грядки, беседы с соседками о погоде и урожае, забота о животных, сбор трав — все требовало максимальной вовлеченности. Просто захотеть и отправиться на реку на весь день — разве могла она последние годы жизни в городе позволить себе подобную вольность? Свет, просачивающийся сквозь закрытые веки, померк; Сакура приоткрыла один глаз, вглядываясь в кроваво-красный силуэт, нависший над ней. Мир замер. Треск пожираемого огнем дерева заглушал гул толпы, из которого невозможно было вычленить чей-либо голос; запах дыма ударил в ноздри, заставив дернуться — грудь обожгло невыносимым жаром, ступни — болью; на протянутых к ней скрюченных пальцах сверкали золотые всполохи. — Ты сгоришь, Сакура… Сакура беззвучно распахнула рот, не в силах выдавить из себя крик…

***

…Кроваво-красное марево вокруг силуэта развеялось, когда Саске наклонился ближе: — Окунись еще раз и переляг в тень, ты уже покраснела, — тихо сказал он; она моргнула, отгоняя наваждение. — Скоро будет готов обед, — кривые пальцы левой руки сжимали крупную рыбу с ярко сверкающей чешуей. — Красивая, да? Я таких три поймал, — не без гордости в голосе. Она встала, слегка покачиваясь, и резко прижалась к Саске; зажатая между их телами рыба яростно затрепыхалась, но Сакуре было все равно и на запах, и на скользкую чешую — она обхватила Саске за плечи, прижимаясь к нему. — Что такое? — свободной рукой он осторожно приобнял ее за талию, отводя рыбу в сторону, — ты чего?.. — Просто, — выдохнула она ему в шею, прижимаясь губами к соленой от пота коже. Ему не нужно было ничего объяснять. Он сам иногда вскакивал посреди ночи от собственного крика, шаря по кровати в поисках ее, Сакуры — убедиться, что она рядом. Кошмары были их общей тайной. — Пойдем тоже купаться, — предложила она, не переставая обнимать его; Саске усмехнулся: — Рыбу сначала закину. Она вызвалась помочь. Пока Саске устанавливал котел на разгоревшийся костер, она выпотрошила рыбу и почистила ее. Наверняка она выглядела комично: голая, с руками по локоть в крови и рыбьих потрохах, снующая у кромки леса в поисках каких-нибудь ароматных трав для бульона, но Саске не смеялся. Заметив его взгляд, Сакура подмигнула, на что Саске сразу опустил глаза, сделав вид, что очень увлечен приготовлением супа; лукавить у него не получалось. Второй заход в воду оказался еще лучше первого. Хорошо отмыв руки от рыбного запаха, Сакура туже перевязала волосы на затылке, чтобы не намочить и не смыть свежую краску, и повернулась к Саске. Раздевался он неохотно. Неправильно сросшиеся пальцы плохо гнулись, пока он боролся с завязками на штанах — короткий укол вины она проигнорировала, не отводя взгляда. Грубая ткань вниз по бледным бедрам — хворь успела сожрать часть мышцы ноги, оставив уродливые глубокие рубцы от паха к колену; когда Саске ходил медленно, хромота почти не бросалась в глаза. Если бы все было иначе, она смогла бы спасти его не с такими потерями. Но было, как было — она отдала все свои силы до последней капли, чтобы изгнать хворь из его тела; про переломанные пальцы тогда она даже не думала. Самые здоровые руки бесполезны, если принадлежат мертвецу. Они оба это понимали. По камням на берегу он прошел достойно, ни разу не изменившись в лице; стоило думать, каких усилий ему стоило сохранять осанку и не переваливаться с увечной ноги на здоровую, но при Сакуре он особенно старался не подавать виду, что хоть как-то страдает от телесных недостатков. Только когда вода скрыла его по пояс, он позволил себе расслабиться и с мягкой улыбкой посмотреть в ее сторону, не решаясь сокращать дистанцию. Она подплыла сама. В воде прикосновения ощущались ярче; обхватив его со спины, она прижалась щекой к влажному плечу, тут же расхохотавшись — он нырнул, увлекая ее за собой на глубину, где течение было сильнее и холоднее. Саске греб, широко раскидывая руки в сторону; под ее ладонями перекатывались сильные мышцы, вызывая желание прижаться крепче, ощутить их грудью, лечь сверху и так лежать, пока не зайдет солнце — но мешали брызги в лицо. На берег выползали с трудом: чертовы камушки впивались в ступни, Саске два раза припал на колено, забыв про увечную ногу, и Сакура с хохотом взвалила его на себя, дав опереться — лучше пусть немного поболит гордость, чем разодранные о каменистый берег ладони и колени. Нагретый воздух испарял влагу с их тел, заставляя дрожать; Сакура устало повалилась на свое уже порядком помятое платье, повернув лицо к опустившемуся рядом Саске — он широко улыбался посиневшими от холода губами. Он потянулся к ней, откинув мокрую челку со лба; Сакура прикрыла глаза, позволяя. Самыми кончиками пальцев коснулся печати на ее лбу, мягким движением провел вбок, лаская шрам над бровью — внутри болезненно сжалось от страшных воспоминаний, и она распахнула глаза, в упор глядя на Саске. Как и ей, ему было, за что себя винить. Его рука мелко задрожала, когда он спустился по щеке к подбородку, нерешительно замерев у шеи, взглядом спрашивая разрешения; Сакура вздохнула, задрав к нему лицо, подставляя шею под прикосновения. Это Саске. Больше никому в мире она не доверяла так, как ему, и все равно — каждый раз приходилось напоминать себе, что она в безопасности. Каждый раз приходилось прислушиваться к себе, что сильнее сегодня — желание его прикосновений или страх перед ними. Ни разу он не показал даже взглядом, что для него это проблема. Когда пальцы сменились губами, она сильно вздрогнула; его горячее дыхание обожгло щеку, дорожка поцелуев по подбородку вниз, по шее, была едва ощутимой, щекотной, расслабляющей — Сакура лениво зарылась в его волосы ладонью, прижимая ближе к себе. Капли, срывавшиеся с кончиков его волос, падали на ее живот, стекая по бокам. Его мягкие губы были повсюду: оставляли россыпь поцелуев на плечах, зажимали соски, очерчивали линию ребер; Сакура с трудом разлепила веки, боясь, что ее разморит и она заснет. Глаза Саске вспыхнули красным, тут же погаснув — Сакура резко свела колени, зажав ему бока; несколько раз моргнув, избавляясь от пляшущих под веками солнечных бликов, убедилась — просто показалось. Саске замер, внимательно вглядываясь ей в лицо: — Что такое? — Нет, ничего, — живот напрягся; Саске медленно, давая возможность в любой момент остановить его, развел ее колени в стороны. Страх мешался с желанием. Не понимая, чего хочет больше, чтобы он остановился или чтобы не останавливался, Сакура закусила указательный палец, другой рукой сильнее вцепившись в волосы Саске. Благо, именно в этот момент он больше не собирался спрашивать. Гул реки мешался с гулом в ушах от бешено бегущей крови; у нее полыхало лицо и сердце тяжело ухало в груди, пока она сильнее вгрызалась в свои черные пальцы, чтобы заглушить стоны. От ласк Саске тело плавилось сильнее, чем от беспощадных солнечных лучей — ей было жарко, холодно, мало и слишком много; она перестала считать прикосновения, его руки больше не оставляли горящих отпечатков на ее коже. Осталось только удовольствие, стыдное, и от того более острое — чувствовал ли он то же, когда она ласкала его ртом? Волосы разметались. Каждое влажное движение языка между ее ног отзывалось томительной негой по телу; хотелось ощутить Саске в себе, но попытка сползти ниже и подлезть под него провалилась; Сакура не удержала короткого смешка. Она знала, что он делал. Саске обладал терпением, не свойственным мужчинам. Он мог распалять ее раз за разом, осторожно и не спеша, подводя ее к самостоятельным решительным действиям; ни разу за больше чем год он не требовал близости первый, хотя она видела, как иногда трудно ему дается не прикасаться к ней. В ноги отдалась короткая дрожь; Саске целовал ее, сильнее вжав пальцы в бедра, подтягивая к себе — Сакура уже не могла сдерживать тихие стоны; вытянулась, цепляясь руками за платье под собой — ей было тяжело дышать, тяжело думать, тяжело контролировать свои беспорядочные выдохи; она что-то шептала, стонала его имя, молила о чем-то… Слишком хорошо. Живот свело короткой судорогой от вспыхнувшего удовольствия, прокатившегося от кончиков пальцев ног до затылка; она выгнулась, ловя каждую волну бьющего по нервам ощущения, и расслабленно опустилась на траву — платье оказалось сбито куда-то под бедра. В потемневшем взгляде Саске читались его желания. Влажными от слюны и ее соков губами он оставил косую дорожку поцелуев на ее животе вверх, нависнув над ней, но только Сакура потянулась к нему, чтобы вернуть хотя бы часть пережитого наслаждения, он коротко помотал головой, с ухмылкой спросив: — Давай пообедаем? — Сейчас? — почти жалобно; не то, чтобы ей страстно хотелось продолжения, но она точно была не против. — Сейчас, — пользуясь тем, что она расслаблена, он обнял ее, прижавшись всем телом, — потом пойдем домой. — А как же ты? — Это не бартер, Сакура, — он покачал головой, — только когда ты захочешь. Захочешь. Не заставляй себя, хорошо? Она слабо улыбнулась. Поднявшись, Саске подал ей руку, помогая встать, и медленно пошел к своей одежде; она с трудом оторвала взгляд от его напряженной походки, скрывающей хромоту, и отвернулась, чтобы одеться. Не хотела смущать его своим вниманием, когда он будет непослушными пальцами натягивать штаны на изувеченную ногу, пряча уродство от Сакуры и — прежде всего — от самого себя.

***

Гул в ушах перебивал треск сухого дерева, пожираемого огнем; глаза слезились от густого дыма, забивающегося в ноздри, оседающего на языке привкусом гари при каждой попытке сделать вдох ртом. Живот скрутило от страха, завязывая внутренности в узел — к горлу подступила желчь; сквозь пламя она видела кроваво-красные всполохи, искрами поднимавшиеся к тяжелому серому небу, давящему, низкому. Отступить некуда — движения скованны, за спиной преграда; закричать не хватало воздуха, дым покрывал копотью лицо, а огонь подступал ближе, к самой кромке ног, выжигая глаза своей яркостью. Она задыхалась. — Сакура… — у самого уха ядовитым змеиным шипением… — Ты горишь, Сакура…

***

— Сакура! Она резко распахнула глаза, качнувшись назад — лопатками уперлась в грудь Саске, тяжело выдохнув. Дым догоравшего костра несло ветром прямо в их сторону. — Ты стонала во сне, — тихо сказал Саске ей в ухо, — я не хотел тебя будить, ты так заснула хорошо после обеда, но… Уже смеркалось. Солнце ушло за кромки деревьев, и на их маленькой стоянке только костер служил источником света — в светлом небе уже угадывалась парочка ярких звезд. — Все хорошо, Саске, — она улыбнулась, удобнее устраиваясь в кольце его рук. — Все уже хорошо. — Тогда будем собираться домой? — предложил он, оставив легкий поцелуй на ее виске. — Да, — она вздохнула, посмотрев на костер; короткие языки пламени с трудом пробивались сквозь пепел. — Нам пора домой. Через пять минут костер погас окончательно.