Картина свиной кровью

— У тебя такое настроение из-за той готки с косичками? — расплывчатый-расплывчатый голос, я не разбираю слов, одно только звучание. Она сирена, она должна говорить красиво, влюблять пением своим, но вместо этого у меня — отторжение. Заткнуть бы ее рукою, закрыть-вырезать бы уши, сделать бы надрез на ее беззащитном горле, мне удастся нащупать яремную вену, если дастся две секунды без препираний. «Так бы сделала Уэнсдей» — льстит мне голосок где-то изнутри, и тотчас я прихожу в ужас, насколько же сильно- Она въелась мне в мозг. В мясо, в кости, ядом смешалась с кровью, чтобы травить-травить-травить горе-размышлениями о недосягаемости ее касаний, ее слов, даже не ласковых, но пуще обыкновенной сухости. Мне бы сердце остановить-вырвать с корнями, лишь бы более не чувствовать. «Художник должен быть голодным», Анри Мюрже в своем «Сцены из жизни богемы», но я не становлюсь лучше. Только задыхаюсь от всепоглощающей потребности рисовать ее, каждую деталь-черту вырисовывать вместе с запахом и вкусом. Это походит на безумие, ещё большее, гораздо большее, чем обещанное сумасшествие Невермора — я зависим, а значит мне страшно, мне больно, мне весело. Вздыхаю, холодными руками прикрывая лицо. Обжигает. Шепчу невнятное «да, наверное ты права» — слова легко рисуются губами, но голос хриплый, едва слышный. Мне глотку царапает серп-полумесяц. И Бьянка излучает удовлетворение, ее резкость обращается движениями плавными да взглядами вопрошающими, ее стеклянные глаза блестят искусственным светом и я никак поверить не могу, что они когда-то мне н р а в и л и с ь. Как Уэнсдей заходит в зал, я, кажется, дышать перестаю. Завороженное «превосходная» сладостью возникает на языке, и скажи я это любой другой, ее щеки — «недостаточно бледные, неправильные щеки», — зарделись бы розоватым цветом, ее глаза — «фальшивые, уродливой формы и цвета», — робко опустились бы вниз, а губы — «какие не целовать, а наблюдать даже невыносимо», — растянулись бы в смущенной полуулыбке. Таких, застенчивых в своей красоте, миловидных, но совершенно одинаковых, я сотнями отрисовал. Другие, грубые-дерзкие-эмоциональные чересчур, сдавались мне бесформенными, никак их образ не поддавался запечатлению: бесстрастное лицо со сбитыми в клоки волосами да пылью-грязью по линии подбородка, стиснутые зубы с прямыми расслабленными бровями. Абсурд. «Есть ли разница? Они все обратились пеплом» — вспоминаю свое импульсивное «гори-гори ясно» под покровом темноты, как уродливые лица все пуще искажались в прожорливом огне, как корчились они в безмолвном крике. А я стоял, и мечтательно улыбался. Злорадствовал, на страданья невоодушевленные глядя. Лишь она — правильная. Безупречная в пропорциях, в настроении, оттенках, одновременно чернее всякой ночи и белее всякого дня. Аллергия на цвет, но уста непростительно яркие. «Ни одно прикасание мне так не необходимо, как это» — вдруг задумываюсь, трогаю свои губы подушечками пальцев. Едва ощутимо, легко-легко, слабо выраженные контуры да шероховатость кожи. Не сумею воссоздать ее с точностью предельной, я кинестетик, и специфика восприятия играет злую шутку: изнемогаю от пристрастия к запретному плоду; не чувствую, а оттого не знаю. «Ужасно, ужасно, ужасно!» Ее чёрное платье развевается от быстрого шага. И я невольно представляю, с каких линий я начну свой шедевр. Разве будут у меня картины лучше тех, где я со всем Эросом в рисунок, отдаваясь всецело и с намеком на чуть большее? Эйдос, перехваченный в моменте и увековеченный терпким лаком поверх краски. Обязательно она, она, она, моя непревзойдённая Уэнсдей. Ее взгляд мрачнеет от созерцания прибывших. И я хочу — «но так безбожно боюсь!» — почувствовать его тяжесть на себе. Мне нужно не сломаться. Согнусь ещё, отведу стыдливо взор на третьей секунде нашего зрительного контакта, до всякого понимания и совершенства времени-места-освещения для запоминания — больше на меня ни разу не посмотрит. «Я жажду, чтобы смотрела». Чтобы одним своим взглядом ломала-дробила мне кости, сгущала кровь, перемалывала печень-желудок-селезенку-кишки в неразборчивый красновато-смердящий фарш, чтобы поглотила — стать ее кожей, плотью и мыслями. Так и только так мы навсегда останемся вместе. Она и я, одни-единственные, меж эссенции искусства. «Goo Goo Muck» от The Cramps начинает звучать. И Уэнсдей танцует. Резкие движения, стиль готов из восьмидесятых, подол черного платья чуть вздымается вслед за шагами; свободные складки ткани, украшающие ее грудную клетку, вздымаются в воздух подобно перьям, и она внезапно напоминает мне жар птицу. Обугленную, сгорающую в собственном пламени, но своим естеством бессмертную. Рядом с ней — не я. «Не я, не я, не я, почему не я! Я бы все на свете отдал за один такой танец, чтобы со возможностью прикоснуться, чтобы она кружилась подле меня похлеще порывов одержимости, завлекала в омут своего беспрекословного бесстрастия-безумия». Рядом с ней — Тайлер. Что? Зачем? Почему? Меня оставила в скупых, безликих наблюдателях; и я бы даже затаил обиду, не будь это «Ксавье есть наблюдатель» безупречной правдой, не имей я так много возможностей с нею заговорить — еле выдерживать глубину взгляда. «Эти глазные яблоки наверняка растаяли бы у меня во рту подобно пастиле, оставили бы сладковатый привкус», я вовсе не уверен, что мне в тягость на нее глядеть, я просто, просто, просто… Боюсь потерять контроль. — Тайлер, — говорю беззвучно, имя отдает горечью прокисшей крови, по́том и мужскими духами Chanel, будто в отчаянной попытке сокрыть бессовестную человеческую вонь. Мне становится тошно: он не двигается, не понимает всей прелести нахождения с Уэнсдей рядом — застывает с тупым удивлением на некрасивом лице, «так ей не под стать», вздрагивает, как она касается его плеча. Она. Касается. Его. Плеча. «Божебожебожебоже». Какой неблагодарный. А потом я замечаю самое отвратное: этот Тайлер п о ж и р а е т Уэнсдей взглядом в самом примитивном смысле, пялится, откровенно пялится, его внимание всецело к ней приковано, и она, возможно, наслаждается этой его растерянностью-вожделением, танцует все с той же искусно-странной манерой, голову откидывает назад, изящную шею оголяя. Невыносимо. Божественно. La Divina Commedia: «Ад», «Чистилище» и «Рай». Сто песен, сто танцев, и я готов пред кем угодно на колени стать, дабы заполучить один-единый — с моей милой Уэнсдей. «Танцуй, моя радость, танцуй!» И никакого мне приветственного кивка, сплошная игра в незнакомцев: упорно друг друга не замечать, чтобы не здороваться. Еще чуть-чуть, и отрицание перейдет в гнев, торг, депрессию и принятие, как и писала Элизабет Кюблер-Росс. Музыка заканчивается — заканчивается и танец. А мне все сильнее хочется Тайлера выпотрошить. Стоит ли убить его сразу, гуманно, кроличьей смертью? Взять за уши, — «волосы у него длинноватые, кудрявые, в самый раз», — ударить по голове да посильнее, пока замер, пока не понял, пока не начал вырываться. Разрезать вдоль всего нагого тела, наверняка тощего и неуклюжего, снять шкуру. Думаю над тем, чтобы соскоблить с нее остатки мяса, обработать да Уэнсдей подарить — недоговорить не значит солгать, а если и настаивать будет, мне безразлично. Я готов раствориться в ее ненависти, пусть только его труп неумолимо стынет. Тушу разделать: шейка, грудка, спинка, филе, по всем правилам мясников. «Интересно, какое на вкус его мясо?» — улыбаюсь в элегичном злорадстве, шумно сглатываю слюну. «Интересно, простит ли меня когда-нибудь Уэнсдей?» Я вижу ее предрасположенность невооружённым взглядом, — «а лучше бы у меня была бита да охотничий нож», — ее отчуждённость даёт слабину, трещит по швам, когда рядом с Тайлером. «Интересно, если бы я рассказал ей все то, что с ним сделал, разделала бы она меня этим же способом?» Интересно. А что, если бы я нарисовал его кровью ее портрет? Ведущий оглашает последний танец, играет «Physical» от Dua Lipa. Совершенно незамысловатая песня как для последних нескольких минут празднования — я разочарован из-за своей же жадности, желания чего-то грандиозного, эмоционального, той же группы Queen. Поджимаю от досады губы. Тридцать секунд, сорок, пятьдесят, трек не успевает дойти до середины-припева. Прерывается. «Что-то пошло не так». На мне белоснежный пиджак, и кроваво-красная капля обращается продолговатым следом по «чистому листу». Тяжёлая, ее приземление я ощущаю кожей, как и стремительный холод мокрой ткани — вторая капля, третья, и все по плечам. Волосы ещё безобразно пачкаются этою бурдою, не подлинная кровь, но разбавленная в воде краска. «Пахнет одной дешевизной» — я закатываю глаза, в напускном смятении глядя на разворачивающийся спектакль. Осознание ко многим приходит неторопливо. Краска-кровь стекает уж не каплями, но весёлым фонтаном из потолочных труб, брызгает на все четыре стороны — север, юг, запад, восток. Это ошарашенные, испуганные взоры; это шепот, все громче и громче, пока не образует всеобщий крик; это паника и комичная попытка бежать-бежать-бежать — «глупое стадо». Они поскальзываются на влажной-лакированной поверхности танцпола, падают друг на друга сверху в неспособности удержать равновесие, визжат, точно резаные свини. От шума у меня болят уши. А Уэнсдей, кажется, забавляется. Выдержку проявляет, не пугается, не резвится, об ее острые плечи бьются неповоротливые ученики, и она провожает их снисходительно-насмешливым зырком. Платье неизменно-черное, «стало быть, в этом его привилегия перед невинно-белыми одеждами», а на лице — красные разводы. «Подчеркивают ее великолепие» — нечаянно замираю в восхищении, глотаю с ней один воздух, но уже чаще, немного чаще. Волосы-глаза-щеки-губы-шея-грудь-платье-руки-подбородок-разводы, разглядываю Уэнсдей настолько алчно, насколько вообще способен, и мне этого по-прежнему мало. Шаг, чтобы к ней ближе, на второй уж не осмеливаюсь. Хмурюсь и потираю скользкую переносицу в молчаливом ругательстве. Наблюдатель, абсолютный наблюдатель. Пробует она «кровь» на вкус, указательный палец облизывая — удовольствие сменяется неудовольствием. Ее слова я слышу донельзя отчётливо: — Даже не потрудились достать свиную кровь. Это лишь краска. — Верно, лишь краска, — судорожно шепчу я в неожиданном порыве сказать, поделиться с глухой толпой этим забавным фактом. Меня всего трясет от возбуждения, от власти в нескладном знании, кривая-презрительная усмешка порочит весь мой вид, но я чересчур увлечен, дабы силиться что-либо сделать. Они были слепыми, остались ослепленными, так чего же мне бояться? — Свиная кровь-таки у меня, запрятана везде, где только можно, под кроватями да в школьных закоулках. Я решил, я придумал: хочу картину свиной кровью, с ядрено-красной Уэнсдей и этим ее непревзойденным взглядом, промокшую до нитки под непроглядным ливнем! Голос дрожит, сбивается, громкость не контролирую вовсе. Только заливистый хохот заставляет меня содрогаться снова и снова, краска попадает в рот, глаза и ноздри, а я остановиться не могу. Неподъемность туловища застаёт внезапностью осмысления, поворачиваюсь кое-как по сторонам, разглядываю да рассуждаю, отчего вдруг такая слабость. Понимаю не сразу — то ли из-за невнимательности, то ли из-за неверия. Уэнсдей смотрит. На меня. Только на меня. С азартом, недобрым огоньком в глазах да озорной ухмылкой.