Сладость императора

      В самом расцвете правления Мин Юнги, многие правители соседних государств решили, что император слишком слабый и именно сейчас захватить его земли будет как нельзя кстати. Но никто и подумать не мог, что молодой паренёк двадцати годов отроду будет настолько жесток.       Всё тайные агенты были повешены на главной площади, солдаты, которые прикрывались торговцами, были обезглавлены, а их тела — скормлены свиньям. Правители начали бояться Юнги, но самые смелые из них все же посылали своих людей для разведки. — Повелитель, ходят слухи, что в соседнем поместье семья приютила бродячего танцора и держит его у себя уже несколько дней. Что прикажете делать? — Семью запереть в доме, а танцора ко мне. Посмотрим, как дорога ему жизнь. Его и тех людей, что не струсили его приютить. — Будет исполнено.       В главный зал привели мальчишку лет шестнадцати. Одет он был простенько, но красиво. Белая струящаяся ткань нижней рубахи стелилась по тонким рукам танцора, а верхнее платье нежного сиреневого цвета было абсолютно пустое. Ни росписи, ни вышивки, только банальные стежки и пару дополнительных швов в качестве украшения. Парень стоял уверенно, и с капелькой наглости смотрел императору прямо в глаза, мысленно призывая к ответу за совершенное им действие. В нём не было, как казалось, ни грамма страха или же неуверенности, а со стороны выглядел он так, словно вот-вот врежет наглому правителю прямо в его отожравшуюся харю. — Мне кажется, или ты злишься, бродяжка? — встав с трона, сказал Юнги, направляясь прямиком к мальчишке. — Я не бродяжка, а танцор-кочевник. Я хожу из города в город, иногда даже в другое государство удаётся попасть, но когда я начинаю скучать на одном месте, просто собираю вещи, которых, кстати, не очень-то и много, и ухожу в другое место. И вы правы, я злюсь, — гордо приподняв носик, отвечал танцор. — Ты смеешь говорить со мной в таком тоне, и даже не подумал представиться мне и приклонить колено… Ты вообще хочешь жить? — император заценил манеру общения, но подать виду он не мог, а потому ещё хлеще начал злить парнишку, молоко на губах которого, кажется, ещё и не обсохло. — Судя по тому, что я здесь, жить я в любом случае не буду, так почему я сейчас должен склониться пред вами, да ещё и раскрыть тайну своего имени. Вы, кстати, тоже не представились мне, император. Я не здешний, а вы на троне недавно, так что имени вашего я не имею чести знать, — хитро улыбнулся танцор, исподлобья посмотрев на правителя. — Да как ты смеешь, мерзавец! Увести этого клоуна и выпороть его как следует. Я хочу слышать как эта тварь кричит! — взбешенно закричал Юнги, указывая стражникам на задний двор. — Не услышишь, котёнок, и не надейся, — напоследок ляпнул мелкий, когда его уже подводили к выходу.       Мин не оценил смелого жеста и лишь ещё больше захотел убить эту смазливую мордашку, однако решил в этот раз не спешить и посмотреть на паренька в деле. Ведь у императора ещё не было такой игрушки. — Стража, приведите смазливого ко мне в покои после вечерней трапезы, — приказал Юнги и принялся есть суп из лотоса и перепелок.       Танцора привели к нужному времени и, закрыв все двери в покоях, оставили тех наедине. Император стоял у окна и держал в руке маленькую дощечку, на которой были натянуты струны. — Я сделал себе этот инструмент совсем недавно, но играть на нем уже научился. Я сыграю тебе мелодию, а ты потанцуешь для меня. Договорились? — Юнги был как никогда спокоен. Одет был в вечерние одежды, головного убора не было, а волосы правителя были собраны в высокий пучок. — Танцевать? Тебе? Ты уверен, что заслуживаешь увидеть моё творчество? — паренёк был как никогда уверен в себе и неприклонен в своих действиях и словах. — Малец, ты-то не борзей. Хочешь, чтобы тебя выпороли ещё разок? Так понравились кнуты на спине? — Меня зовут Пак Чимин, а поркой пугать меня не надо, я тепреливее, чем ты думаешь. — Ну хватит уже, приступай к танцу, — закатил глаза Мин и принялся играть на самодельном каягыме.       Пак закатил глаза, но все же встал в стойку, ожидая нужной ноты, и услышав её, начал свой танец. Его движения были отточенными и плавными, казалось, будто он плывёт, а не танцует. Его тело было настолько гибким, что на некоторых элементах император, честно говоря, задерживал дыхание, боясь, что танцор повредит себе что-нибудь. Весь танцор был настолько изящно слеплен природой, что сердце нехотя начинало забиваться в бешеном ритме, и его стук иногда даже приглушал звучание мелодии.       Танец был великолепен и с первых движений засел в сердце императора настолько, что тот оставил Чимина при дворце, а семью, что приютила мальца, оставил в покое. Пак танцевал для императора каждый вечер перед сном, позже начал приходить к нему на ужин и, покушав с ним, нередко отказывался от танца и предлагал обычный массаж. Однажды, сообщив о своём дне рождения, танцор вместе с императором перебрал вина за ужином и очередной массаж перерос в нечто большее. Настолько большее, что проснувшись в объятиях сурового Мин Юнги, Пак накричал на повелителя, что тот был слишком груб с ним ночью и тело ноет неописуемо. На что император лишь нежно, еле касаясь губами сахарной, фарфоровой кожи своей куколки, поцеловал того в плечо и сказал, что в качестве извинений готов выполнить любое его желание.       Это была не единственная грубая ночь и не единственное извинение таким способом, а потому, всего спустя полгода их тайных (на самом деле, нет) отношений, придворные, слуги и простолюдины начали обсуждать, как же обычный танцор смог так сильно изменить императора. Но кто бы мог подумать, что изменил императора не человек, а чувство, которое он испытал впервые, и которое не собирался терять никогда. И пусть в правлении теперь возникнут некоторые проблемы, пусть страх в глазах придворных слегка поугаснет, но Юнги готов на такие жертвы. Он готов пойти на многое, ведь что казалось ему по-настоящему важным, так это то, что каждый день на ужин ему преподносят самую любимую сладость императора — родного и очень желанного танцора по имени Пак Чимин.