Путешествие золотого креста

Нас высадили возле берега, окруженном скалами, сухими деревьями и костями животных. Нас — это горстка из пятнадцати солдат и одного старого священника, не расстающегося с золотым распятием, длиной почти в его рост. Старик почти ничего не говорит, лишь туманные фразы и обрывки, куда надо его сопроводить. Солдаты мочат ноги, доставая провиант со шлюпок. Неделя — срок, на который нам отведена солонина, сыр и твердый, почти каменный хлеб. Пять алебард, пять рапир, пять мушкетов, и одна лошадь, на которой восседает священник, грызя ногти. Дядя Бернардо рассказывал мне, что в этих землях он находил пирамиды из золота, а краснокожие дикари кланялись ему в ноги. Но почему от этих мест веет смертью?

***

Холодная ночь в пустыне. Священник никак не говорит, зачем он несет крест и куда мы идём во имя всего Святого. Он лишь иногда останавливается, смотрит в горизонт, в котором нет ничего, кроме пустыни и кактусов с красными горами, и машет рукой в сторону, куда мы идём теперь. И так до темноты. Ночью меня будит солдат и указывает в темноту, в его глазах я вижу испуг. На песчаном склоне я вижу две фигуры, словно лошадиные. Но чем больше я смотрю в них, тем отчетливее вижу — у животных на том месте, где должна быть голова, нет ничего, но они опускают эти…обрубки, словно едят траву, я слышу знакомое лошадиное фырканье. Боже, что это?

***

В пути я начинаю видеть тени, которые мелькают тут и там за камнями на склонах. Одна за другой, они высматривают нас, но стоит нам хотя бы повернуть голову в их сторону — их нет, просто исчезли. Солдаты нервничают, один чуть не выстрелил из мушкета в камень, но я остановил его — шум в пустыне может стоить нам жизни. Священник и его кляча даже не замечают этого, они просто идут, меняя маршрут, а он всё напевает: Angele Dei, qui custos es mei, me, tibi commissum pietate superna, illumina, custodi, rege et guberna…

***

Ночью я с трудом смыкаю глаза. Шорохи из-под валунов, к которым мы прижимаемся, рычанье словно за спиной, быстрые шаги вдалеке, скачущие тени. Другие тоже не могут уснуть — у многих глаза открыты, и на пост они заступают сильно сонными. Дикари окружают нас? Или голодные звери? Но за три дня я видел только безголовых лошадей, кто это может быть? Только священник спит, накрывшись тонким куском грубой ткани, в обнимку с крестом. Утром у нас не хватает одного. Ни его доспехов, ни оружия, ни следов. Трус так умело сбежал? Или его убили, когда он справлял нужду? Но тогда почему нет нигде следов крови или борьбы? Люди нервничают. Скоро пойдут шепотки, будто за нами по пятам идёт сама Смерть, уносящая по одному жизни каждого. Священник лишь чешет свою седую бородку и говорит, что пропавший исполнил свою цель. Что, чёрт тебя дери, старик, это значит?! Но он не отвечает.

***

Ночью меня будит один из солдат — он говорит, что видит человека, который стоит и смотрит на нас вдалеке. Когда Луна освещает пустыню, я в изумлении вскочил — на нем броня пропавшего солдата! Но почему он стоит? Его лицо всё ещё скрыто ночным мраком. С дозорным я беру факел и осторожно иду к человеку, и он, завидев огонь, медленно ковыляет к нам, словно пьяный, перебирая ноги. Когда между нами остается лишь вытянутая рука, я вижу его лицо — о Господи! Обглоданное лицо с кровавыми обрубками вместо щёк, кровоподтеки, трупные пятна и царапины, стекающие изо рта слюни и кровь, а от запаха разложения я чуть не упал в обморок. Оно воспользовалось нашим ужасом и вцепилось в плечо солдату своими зубами, он вскрикнул от боли и свободной от факела рукой попытался оттолкнуть тело, но тварь крепко вцепилась в него. Испугавшись, я выхватил эспаду и воткнул твари в горло, отчего она разжала зубы и вскрикнула. Струя крови ударила мне в лицо, но от страха я не обратил внимание и отрубил голову твари одним взмахом. Сбежались остальные — раненый валялся на песке, ноя от боли, пока из его плеча лилась кровь. В убитом нечто они узнают пропавшего товарища. Моим объяснениями они верят, завидев его мертвецкий вид и покрытые кровью зубы, но что теперь делать с раненым? Нам не дали даже противоядия на случай отравления каким-нибудь гадом. Под светом факелом из наспех собранных веток и досок делаем подобие носилки, пока его перевязывают. Он кричит, что на месте укуса всё ужасно жжется, словно ему залили водки внутрь. Инфекция.

***

Утром я спрашиваю священника, как Папский престол объясняет существование оживших мертвецов, и он отвечает лишь, что тёмные силы хотят помешать нам исполнить нашу священную миссию. Он запрещает кому-либо прикасаться к трупу, а меня обязывает омыть лицо святой водой, которую он несёт с собой во фляжке. Раненый стонет без остановки, но стоны скоро становятся похожи на рыки, он говорит, что чувствует, словно что-то перемещается по его телу сверху вниз и обратно, не то пожирая, не то сжигая его. Носильщики боятся находиться с ним рядом, и сменяются каждый час. Пейзаж пустыни остаётся тем же: горы, камни, редкая зелень. Палящее солнце вынуждает нас снять шлем — я чувствую, что под моим морионом набрался целый водопад пота, под капеллинами солдат не меньше. Привал. Раненому дают немного воды, но он отхаркивает кровью её. Черной кровью. Сгусток на песке подрагивает под солнцем. Я не прошёл сквозь множество битв, но кровь не должна так вести себя, какой бы дурной она ни была. Он снова рыкнул и сплюнул на песок. Сержант отводит меня в сторону, и оглядываясь, говорит, что не уверен, что они смогут продолжить путешествие с ним. Но не потому, что они устали нести его. Они…боятся его.

***

Ночь. Пятый день. Я начинаю бояться, что священник сам не знает, куда ведёт нас, и что у нас не хватит воды и еды. С этими тревожными мыслями я засыпаю, но вскоре просыпаюсь от выстрела словно над ухом — нападение?! Я вскакиваю, схватив рапиру, но лишь чтобы увидеть, что один из солдат застрелил раненого, но уже не умирающего на носилках — его тело рухнуло в нескольких шагах. Стрелявший оправдывается, что тот хотел его укусить. Вспомнив событие двух дней раннее, его оправдывают. Священник хлопочет над трупом, читая молитвы, крестя его и провожая в последний путь — под шокированным взглядом остальных. Он что, отпевает ожившего трупа?!

***

Я слышу шепот. Шёпот недовольства солдат — прогулка до какого-то неизвестного места обернулась ужасом, в котором мертвецы оживают и едят людей. Я знаю, их терпение на исходе, но они не знают, куда идти — всюду пустыня, скалы. За все дни мы не встретили даже дикаря, хоть их тени и идут за нами по пятам, прячутся в скалах, за валунами. Или может, это галлюцинации? Я уже не могу быть в чем-то уверен. Жара словно кипятит нашу кровь изнутри — так хочется снять броню, но я запрещаю, возможно, они этого ждут. Иначе зачем они прячутся за камнями который день? Или не прячутся…

***

Солдат замечает движение вдалеке на горизонте: в подзорную трубу я вижу лошадь, да, безголовую лошадь, которая стремглав несётся от стаи черных ворон, летящих за ней, огромной стаей — я никогда не видел их так много за раз. Но отсутствие головы у лошади играет злую шутку — она запинается об камень, и падает кувыркнувшись на песок, чтобы больше встать — барахтающееся тело тут же настигает армада летящих ворон, закрывает её всю — видно лишь дергающиеся копыта, пока из-под них не потекла кровь. Такая же черная кровь, как у живого мертвеца.

***

Перед сном священник наконец-то разговаривается, перестав читать одни и те же надоедающие молитвы. Он рассказывает о том, какая великая доля нам выпала — быть испытанным Господом, чтобы мы сразили тёмные силы в нашем маленьком крестовом походе и доставили его золотое распятие. Но на вопрос, куда мы его должны доставить, он смотрит зловеще в ответ и ничего не говорит. Он разрешает нам поцеловать каждому это распятие, дабы укрепить нас в вере, и успокоенные этим, мы ложимся спать. Посреди ночи я просыпаюсь от темно-красного света, слепящего меня сквозь веки. Выхватывая рапиру, я вскакиваю, и вижу, как ночное небо окрасилось в бордовый, а луна, до этого бывшая полумесяцем, за ночь округлилась и стала ало-серебристой. В ужасы солдаты бросаются на колени, бьются головой о песок и камни, читая и коверкая молитвы, пока священник, встав на камень, кричит что-то в небо, показывая золотой крест. Я чувствую, что мои ноги слабеют, я сам в отчаянии готов упасть на землю и молить о пощаде, но…клич. Из-за скал я слышу не то клекот диких птиц, не то человеческие визги, потом появляются они. Дикари. Теперь они не прячутся, они выходят из-за камней, выползают из песков, их тела окрашены охрой, соком ягод, исписаны устрашающими звериными мордами, в их горящих адским огнем глазах я вижу звериную кровожадность, угольки Преисподней, в их руках — тупые ножи, топорики, зубчатые мечи и камни. Они пришли за нами. Они окружают нас…

***

Страх заставил меня забыть об отряде, я бросился к ближайшему утесу, где не видел людские тени, по пути на меня бросались дикари, но рапира оказалась длиннее их ножей, и убив нескольких, я успел затаиться в каком-то тонком ущелье, где мог лишь стоять, согнув ноги, стиснутый камнем. Я боюсь даже дышать — слышны лишь боевые кличи, бойня, крики, бесконечный топот ног. Я узнаю предсмертные вопли, несколько раз выстрелили мушкеты, чтобы навсегда заглохнуть. Господи, сколько этих дикарей тут? Полсотня? Сотня? Почему сейчас? Известно ли ученым мужам существование красной Луны в природе? Почему именно мы?

***

Бойня, длившаяся не то несколько часов, не то минут, стихла, и тишина опустилась на землю — я не слышал даже завываний ветра. От сухости в горле уже болело, я еле держался на ногах. Я сосчитал до ста, и начал вылезать из своего укрытия. Едва перебирая ногами, я споткнулся о труп дикаря, которого пронзил рапирой. Песок под ним слипся от темной крови, а глаза безжизненно смотрели в темно-красное небо. Я поднял глаза, и моему взору предстало побоище — трупы моих людей, раскиданные по песку и камням, окровавленная голова одного навсегда застряла в кактусе вместе с телом, руки и ноги, раскиданные по округе, тела — одни зарезанные, другие надкусанные, третьи зарезанные и забитые, с остекленелым взглядом, застывшим в гримасе ужаса, и струйки, нет, ручьи крови, стекающиеся, переплетающиеся в узор на песке, и неестественно утекающий куда-то вдаль. Я чувствую, как моя поступь слабеет, по ногам стекает горячая моча, а рвота подступает к горлу…

***

Я медленно открываю глаза, чувствуя, как что-то ползет по шее, похожее на небольшого зверька. Вскочив, с моей шеи на песок падает желтоватая, похожая на паука тварь с длинным, похожим на жало хвостом, и беспомощно дергает лапками. Я оглядываюсь вокруг — нет ни одного тела, которого я видел ночью. Солнце неумолимо печёт мою голову, сухость в горле не даёт издать даже звука, а вокруг ни души. Это был сон? Тогда почему меня бросили? Что мне теперь делать? Где я? Где священник? Неужели наша миссия обречена? Без меня? Сзади я слышу шаги и резко оборачиваюсь, встав в стойку. Это священник. В одной руке, положив на плечо, он держит крест, во второй руке он держит деревянный сосуд и протягивает мне. С неохотой я беру его, принюхиваюсь, и осушаю залпом — простая вода. За мгновения я опорожняю сосуд, дар речи возвращается. Священник указывает дальше за бархан, говоря, что путь ещё не окончен. Он не говорит ни про лошадь, ни про пропавшие тела, словно этого всего и не было. А может, и вправду не было? Может, я просто сошёл с ума?

***

Я сбросил нагрудник и шлем — мне уже всё равно. Пусть меня ведёт святой человек, я не знаю, что нас ждёт дальше. Но если будет воля Свыше, и я закончу свои дни в этой проклятой земле, оставшись плотью для голодных тварей и костьми для украшений дикарей — пусть будет так. Пусть хоть из моего черепа пьют кровь во славу проклятых языческих богов — то не моя вина уже.

***

Я и священник потеряли друг друга, когда красная песчаная буря разделила нас. Закрывая лицо рукавом рубахи, я не вижу дальше носа, лишь его окрики направляют меня. Выставив вперед руку с рапирой, я медленно, осторожно, шаг за шагом иду сквозь потоки воздуха и песка, норовящего попасть мне в глаза. Сколько шагов я уже сделал? Десяток? Сотню? Судя по песку в моем носу и рту — больше. Но уже не слышно ни священника, только гул песчаного шторма. Над ухом я слышу шорох и оборачиваюсь, чтобы в ужасе отскочить — передо мной лицо священника с выпученными глазами, изо рта его течёт струйка крови, но что самое странное, он смотрит на меня…сверху вниз? Руки священника держат меня за рукав, губы пытаются что-то сказать, но тело резко взмывает в воздух, и я вижу, как тело, точнее, то, что от не осталось, подкидывает в воздухе как игрушку и заглатывает НЕЧТО. Длинная, похожая на гору фигура, которую я не могу разглядеть из-за шторма, издает нечеловеческий, пугающий рык, почти оглушающий меня. Оно не насытилось. Я — его следующая жертва. Бросив рапиру, я бегу со всех ног, прикрывая глаза руками — всё равно куда, лишь бы подальше, но он не отстает. Гигантская тварь без труда догонит меня, стоит мне хоть на минуту остановиться. Но есть ли смысл бежать, когда всё потеряно? На этой мысли я запнулся обо что-то, и распластался по песку. Вот он, конец мой. Я приму его достойно. Я буду смотреть в лицо этой твари, что сейчас сожрет меня, как бы больно мне ни было. Тень восстает надо мной, словно до самого неба. Я вижу, как сквозь песок что-то приближается ко мне, что-то, что я не в силах уже описать, что-то вырывающее крик ужаса у меня из уст, и всё же я не могу издать ни звука, боясь даже вдохнуть, насладиться последним вздохом Что-то…

***

Его будят, когда ящики с провиантом и водой погружены в шлюпки. Дурной сон был списан на морскую болезнь. Когда шлюпки подплывают к берегу, он осматривает скалы, сухие деревья и кости животных, пока старый священник кряхтит, пытаясь забраться на лошадь. И он чувствует, что от этих мест веет смертью.