Дар

"Я не вижу зла" Диамкей улыбается, открывая свои глаза. Они багряно-коричневые, практически алые. Большие, широко открытые и взирающие на этот отвратительный мир. Он не может не замечать всю ту злобу и мерзость которые творятся вокруг. Предательства, оскорбления, обиды - всё это словно витает в воздухе кроваво-красными облаками. Обволакивает, душит. Медленно убивает, словно яд в крошечных дозах поминутно. Диамкей улыбается ещё шире, глядя на раскалённый нож в чужих руках. Его не пугает огонь, что лижет багреющую сталь. Он не страшится той боли, которую способен принести ему этот кусок железа в чужих руках. Диамкею давно на это всё равно. Он видел столько боли, столько страданий и злости, что никакая собственная боль её не перекроет. Уже потом он, трясясь от мечушихся в агонии нервных импульсов, дрожащими руками завяжет себе на глаза повязку. На несколько лет он забудет о том что происходит под этим плотным куском ткани. Забудет про необработанные раны, про оставшиеся там ошмётки плоти. Позже, намного позже он - случайно коснувшись собственного лица через повязку - почувствует под пальцами не привычную упругость собственной кожи, а тонкий налёт чего-то мерзкого. Склизкий, отвратительный и невероятно болящий налёт из гнилой плоти, которая медленно расползается по тому, что было когда-то его глазами. "Не слышу зла" Обсидиан нервно теребит край толстовки, ухмыляясь и отводя взгляд. Он вслушивается в голоса других людей, пытается услышать знакомые или уловить хотя бы толику смысла в всеобщем гомоне. И не находит. В который раз. Сладостные речи слепого жреца звучат для него, словно вода для умирающего в пустыне. Успокаивающе, нежно так. Но это отнюдь не унимает нервную дрожь в конечностях и неловкую улыбку на губах. Обсидиан устал. Чертовски устал от человеческого гомона. Он возненавидел их все до единого, каждый отголосок и малейший шум. Отвлекающие факторы, доводящие до нервного срыва и отрубая всякую возможность делать хоть что-то, при этом не отвлекаясь на далёкие и непонятные звуки людских голосов. С приходом Церкви Дара в его жизнь Обсидиан пошёл по самому лёгкому, как ему казалось, пути. Он думал, что это действительно будет легко: не убегать от проблемы, а обрубить её на самом корне. Зачем как-то корячиться, если можно просто убрать слух? Конечно, ему не обьяснили как это сделают, однако пообещали что всё будет в лучшем виде. "В лучшем виде" - это вырвать с кровью клочья волос, тихо шепча что ничего не приходит без боли. "В лучшем виде" - значит вонзить в неподготовленную плоть раскалённый кинжал, а потом засунуть узкое и едва заметно гудящее от тепла лезвие в самую глубину, не обращая внимания на душераздирающие крики боли. И повторить эту процедуру дважды. Обсидиан привыкнет к вечной головной боли. Научится языку жестов. Привыкнет к вечной гнетущей тишине. Он даже будет рад. Больше нету никаких сторонних звуков и отвлекающих факторов. Вот только он не учёл, что если внешние звуки вдруг утихнут, то возопят внутренние. И с ними он уже ничего сделать не сможет. "И не говорю о зле" Душенька медленно идёт по длинному залу церкви, словно на собственную казнь. Руки сжаты в кулачки, губы поджаты, а взгляд упёрся в пол. Его бьёт нервная дрожь, и он пытается себя убедить, что сам пошёл на этот обряд. Что его не уговаривали, иногда откровенно угрожая изуродовать просто так - для веселья - а потом выкинуть в канаву. Так он хотя бы приобретёт статус. Он подходит к алтарю. Верховный жрец стоит прямо перед печью, на которой уже греется что-то: снизу не видно. По правую руку от него стоит человек, которого Душенька уже знает. Высокий, весь в чёрном, в маске, которая оставляет открытой только глаза. Он лениво оглядывает зал, но встретившись с Душенькой взглядом, улыбается одними своими тёмными глазами и жестами приветствует его. Душенька нервно улыбается в ответ, сглатывая. Это был солнечный лучик среди всех остальных сектантов, однако и подвержен влиянию Дара он был сильнее других. Душенька мысленно успокаивал себя, что знакомство с ним плодотворно сказалось на нём, и он раньше обряда научился языку жестов. Так же проще. Практически плоский стальной кинжал нагревается достаточно быстро. Его подзывают к алтарю, и Душенька спешит туда подойти. От Жреца - Диамкея - воняет гнилой плотью. Даже не пахнет - его повязка буквально источает зловонный смрад мертвечины, и Душенька старается сдержать рвотные позывы. Голос у Диама нежный, спокойный, елейный - идеальный для того чтобы внушать другим людям какую-то дичь. Например сейчас. Единственное, что останавливает сейчас Душеньку от побега - знание того, что у охранников церкви есть оружие, и он обещал Обсидиану, что пройдёт обряд до конца. Тонкие холодные пальцы приоткрывают его рот, и залезают туда. Рвотные позывы только усиляются, и Душенька едва держится. Когда его язык отсекается, он не выдерживает, и падает ничком вниз, к ногам Верхновного Жреца. Кровь струится из рта, и сквозь звон в ушах и режущую боль по всему рту - всё же Диамкей задел не только его язык, но и несколько мест на дёснах и нижней челюсти как таковой - радостные крики и гомон. Осознание полоснуло рассудок Душеньки словно хлыст. Эти люди... радовались. Отдалённо, он слышал торжествующую речь Диамкея о том, что ещё один Одарённый вступил в ряды Благословенных, и что их братство будет рости. А люди ликовали. Бесновались, кричали, свистели... радовались. Они радовались тому что кому-то отсекли язык. Сначала ему захотелось заорать в голосину "Да что это за чертовщина?!", и убежать. Желательно через окно. А потом... он посмотрел вниз. На лужу крови под собой. Не смог ощутить обычный металлический привкус, зато почувствовал на себе взгляд Обсидиана, и посмотрел в ответ. Его товарищ смотрел спокойно, ровно. Едва ли не покровительственно. Так, будто всё таким образом и должно быть. И Душенька понял. Пути назад уже нет. Он теперь - Одарённый с великим Благословлением самого Диамкея. И ему уже ничего не исправить. Так что... если не можешь устранить безобразие - легче его возглавить, не так ли?