Точно будет

— Я… я надеюсь, что ты сможешь меня простить за это, когда-нибудь после того, как я уйду, — произносит лишь губами Челябинск, выдавливая что-то вроде вымученой улыбки. — Ну, что ты такое говоришь, глупый, — поглаживает большим пальцем Юрину ладонь Костя, а на глазах выступают горькие слёзы, они обжигают глаза, но на щёки не скатываются, просто застывают и делают картинку отвратительно мутной, нечёткой, приходится «проглатывать» их глазами, ведь так хочется разглядеть того человека, которого любишь больше всей этой чёртовой жизни, хочется запечатлить его, чтобы его глаза, волосы, руки, всё осталось, отпечаталось в сознании, хочется кричать, кричать и ещё раз кричать, хочется спасти Юру от всего этого жестокого и несправедливого мира, послать всех и всё к чёрту, сделать что угодно, лишь бы ему было хорошо, — ты ещё будешь жить, ты ещё меня переживёшь, — всё, на что хватает выдержки у Уралова, чтоб не разрыдаться. На это Юра лишь начинает смеяться и сгибается от резкой боли, когда смех переходит в кашель и он выплёвывает большой бордовый сгусток крови, а затем ещё один, и ещё. — Эй, тише, тише, — аккуратно придерживая его, подаёт стакан с водой Екатеринбург, — Ты в порядке? — спрашивает он, когда Татищев перестаёт кашлять, знает, что нет, но всё равно спрашивает, трепетно сжимая его руку. — Да, Катюш, когда ты держишь меня за руку — почти не болит, — в другой ситуации он бы ни за что так не сказал по принципам и гомофобному воспитанию, но сейчас у Юры на глазах тоже выступают слёзы, и чёрт разберёт — от болезни или от чего другого, — Вообще, когда ты рядом, ничего не болит. — Ты бредишь, Юр, — прикладывает руку к его лбу Костя и улыбается сквозь дикую боль, такое плачевное состояние, столь родного человека сверлит дыру в груди, сжигает заживо, бьёт под дых, выбивая весь воздух из легких. — И вовсе нет, — шепчет он и смотрит, смотрит глазами полными любви, смотрит, а во взгляде лишь одно: «Останься! Прошу. Умоляю.» — Хорошо, я.. я никуда не уйду, и не собирался, — утопает в этих чёрных омутах Екатеринбург. — Спасибо, — отвечает Татищев, — и позвони Катюхе, она хотела ко мне приехать завтра, скажи, пусть дома останется, не надо, чтоб она папку в таком состоянии видела. — Как скажешь. Ты уверен, что обезбол не нужен? — обеспокоено смотрит Уралов, смотря, как тот скрючивается от боли, когда пытается привстать. — Нет. Не нужен. — Юр, — серьёзно, но тихо произносит город бесов. — Позвони, — хрипит в ответ тот, смотря прямо в глаза Екатеринбургу. — Хорошо, — Костя идёт на кухню, уже набирая знакомый номер и, посмотрев на часы, понимает, что уже чертовски поздно. Но сонное «ало» всё же доносится из динамика. — Да, Катюнь, привет. — Дядя Костя! — сильно ободряется собеседник на другом конце, видимо брала трубку не глядя, — Как дела? Что-то случилось? — Нет, Снеж, ничего страшного не произошло. Просто, папе не очень хорошо, и он сказал, что лучше перенести вашу встречу, — скрипя сердцем, произносит Уралов. — Опять смог? Режим чёрного неба? — Частично, но в целом всё не так плохо. — Хорошо, дядь Кость, я поняла. — Ну давай, снежочек, пока. Потом с папой обговорите, когда встретитесь, — на этом звонок обрывается. Большой свет на кухне выключен и лишь бра над столом одиноко горит во всём помещении. Екатеринбург падает на диван рядом и роняет голову в широкие ладони, зарываясь пальцами в двуцветные волосы. Он уже не мог сдерживаться и, решив, что Юра уже спит и сюда вряд ли пойдёт, дал волю эмоциям. Он расплакался… Даже не так. Он разрыдался. Полностью погрузившись в себя и просто непрекращаемо плача, Уралов даже не заметил подошедшую к нему фигуру. — Кость? — тихо произнёсли в метре от него, на что тот поднял большие, полные слёз глаза. Перед ним стоял Юра. Завёрнутый в одеяло, с явной пеленой закрывающей глаза, растрёпанный, помятый, домашний, — эй, ты чего? — видя слёзы в глазах друга, спрашивает он, а Екатеринбург больше не может, слыша родной голос, его тело начинает ещё сильней содрогаться от рыданий. У Юры при виде этого болезненно сжимается сердце, он стремительно быстро подходит к нему. — Не плачь, Катюш, молю тебя, — шепчет он, беря лицо друга в свои руки, стирая с щёк того крупные капли влаги, — ты не должен плакать из-за чего угодно, а из-за меня тем более. Вообще никогда не должен, запомни! Катюш… Не плачь, умоляю, только не плачь! — Татищев зарывается пальцами в его волосы, прижимая его голову к своей груди. Так они стоят пока Челябинск не начинает чувствовать, что дрожь в теле Кости начинает униматься. — Всё тише, тише, — приговаривает он полушёпотом, отстраняясь и смотря Уралову в глаза. Его лицо после слёз выглядит пожалуй до безумия красиво, но Юра предпочёл бы никогда в жизни эту красоту не видеть, если за неё приходится платить такую цену. Татищев не может сдержать улыбки, сквозящей лишь нежностью и заботой, перед ним слишком прекрасный человек для другого выражения лица. Он не выдерживает и чмокает Екатерибурга в нос, а тот притягивает его за руку, роняя в свои крепкие объятья. — Я люблю тебя, — бурчит он в волосы Челябинска и закрывает глаза. *** Просыпается Костя от звонка в дверь. Он чувствует шевеление у себя на груди, видимо не одного его разбудили. — Доброе утро, Катюх, — поднимает голову Юра, ещё не успевший отойти от сна и выглядящий, как чёрт из табакерки и пару раз кашляет. Ещё одна настойчивая трель у входной двери рушит всю приятную атмосферу. Уралов всё же встаёт и идёт открыть кому-то, кому пришла гениальная идея: прийти ни свет, ни заря. Щёлкает ключ, на порге стоит девчонка с двухцветными косами и, проходя, протягивает Екатеринбургу пакетик с чем-то. — Рада тебя видеть, дядь Кость! — лучезарно улыбается она. — Я тебя тоже.., — медлит тот, пытаясь понять, что же девочка делает тут, если он вчера сказал ей, чтобы она не приезжала, ведь Юре нехорошо. «Вот блять!» — думает он, мысленно давая себе по лбу. Если кому-то из семьи плохо, то, зная Катю, она не то, что не останется дома, она первая приедет и приложит абсолютно все силы, чтобы помочь. — Что здесь? — спрашивает Уралов уже вошедшую Снежинск. — Тот чай, который мне дядя Данис привозил, и ещё всякое, — та бродит по квартире в поисках отца и наконец находит его, лежащим на диване на кухне и кутающимся в тёплый плед. — Папуль! Тебе уже лучше? — Снежок, ты что ли? Ты что тут делаешь? — удивлённо хлопает глазами мужчина. — Я лечить тебя приехала, — гордо произносит Татищева. — Ну иди сюда! — Челябинск раскрывает руки, и девочка тут же бросается к нему, — ой, если лечение такое, то я готов хоть всё время лечиться, — он целует её в макушку. Уралов наблюдает за этой милой картиной, оперевшись на дверной косяк, и не может сдержать улыбки. — Что стоишь, лыбишься, мать? Чайник ставь! — отрывают его от созерцания, но тот лишь издаёт смешок и идёт ставить чайник. И всё точно будет хорошо. По крайней мере до ещё одного приступа. Точно будет.