Множественность зеркальных углов

Чёрная, аморфная масса. Липкая и отвратительная. Если есть тысячеликий герой, то должен быть и тысячеликий злодей. Он примет любую форму, больше всего подходящую к ситуации, чтобы совершить преступление. Он подставит под нож спину родной бабушки, чтобы успеть сбежать, Он обсмеет лучшего друга, чтобы подняться на ступень по социальной лестнице, Он изобразит из себя жертву, когда в действительности является убийцей и насильником в одном лице. Многолюдная площадь. Люди, в пестреющих одеждах и Он, среди них. Стоит, идёт, самый обычный с виду, самый неприметный, такой, что даже став звездой беспорядка, подожжённой газеты, ножа под ребро, останется невспомненным ни кем. Ни один зевака не сможет его с достоверностью описать. Дар. Толчок в спину и стащенный из карман кошелек. Он уже идёт дальше, а за спиной разворачивается, полномасштабная драка. Случайные прохожие вскрикивают, отбегая, социально ответственные звонят 911, но ему плевать, Он идёт дальше, ухмыляется себе под нос, отшвыривая в сторону опустошенный бумажник. Впереди его ждут новые безмозглые идиоты, марионетки для праздного веселья. Очаровательный ребёнок, отрывает от своей булки куски хлеба и бросает упитанным, сизогрудым, голубям. — Нравятся голуби? Малыш улыбается и кивает, хотя, как будто бы, даже не видит собеседника. В следующую секунду раздаётся не различимый в шуме от человеческих шагов и переговоров хруст, а за ним пронзительный вскрик. Он незаметно вытирает кровь с пальцев о рукав, подбежавшей на зов ребёнка матери, и насвистывая идёт дальше. Да он сегодня в ударе! Детская травма, да потенциально разрушенная семья. Ну что за прекрасный улов! У большого фонтана в центре площади на золотом постаменте, особенно много детского смеха и гама. Кажется, в честь воскресного дня, желающий подзаработать привёз сюда королевство кривых зеркал. Они встроены в круг, неподалеку от бортика. От одного к другому носятся дети, оттягивая щеки и высовывают языки. Кривляются, смеются. Наверное, они бы хотели остаться в этом королевстве радости навсегда? Вот будет весело, позволить им, добавить в праздник красных оттенков, показать истинную, внутри них. Мгновение и Он, ни кем не замеченный, уже сочится меж облезающих от времени рам, трёт руки невольно. «Ещё мгновение и мир узрит новый, алый, куда более прекрасный фонтан!». Но следующий миг становится Его первым, личным адом. Адом наедине с собой. Дети слишком малы, чтобы укрыть, чтобы спрятать и со всех сторон Он. Растекшейся вязкой массой, из которой мгновение за мгновением вылезают призраки его прошлых преступлений, на которые впервые больно смотреть. Концентрация боли повышается, преумножается, растёт ежесекундно, согласно числу зеркал, в каждом из которых, одновременно видит себя Он. Его прошлое смотрит на себя, на него, оценивает, орёт, разрывает голосовые связки внутри черепушки. Он видит все и сразу, что сотворил, в бесконечном множестве отражений. И это уже не просто знание, это тяжесть, разрастающихся тонн, под которой даже аморфная масса чувствует, как ломаются, разрывая кожу ребра грудной клетки, как лопаются воздушным шариком лёгкие, как единственной функцией каждой клетки становится воплощение боли. Тихий голос, развёрнутые внутрь мыски обуви, слезы от чужой боли, повышенного голоса, грустного фильма. На белой коже, болезненно краснеющей от горячих прикосновений солнца — вишневые шрамы. Помогающая профессия и не возможность простить себя, за боль другому даже спустя годы, но способность понять и простить любого. Кошмары каждую ночь, начавшиеся с уроненной в детстве иконы, хотя вера давно прошла. Чувства слишком субъективные, их не померишь толком, но у врача ей вкалывают четыре, едва помогающие, порции обезболивающего. Выписывают таблетки, чтобы сердце реже сбивалось с ритма. Потребность в любви и проклятие забвения: «Представляешь вчера… о, ты разве была с нами? Совершенно не помню». — Ты преувеличиваешь свою чувствительность, ты просто защищаешься. Слёзы на глазах. «Что за глупость? От чего может защищать повышенная чувствительность. Есть же просто такие люди, они чувствуют ярче других!». Ночью день в привычной, но как будто увеличившейся по размерам комнате. На коленях доверчиво мурлычущий, под прикосновениями пальцев, рыжий котенок. Пальцев, которые в следующее мгновение начинают его душить, пока тельце почти не перестанет дёргаться, а потом гладят, кутая в одеяло и слушая сипящее дыхание. Снова душат. Семь кругов ада — приятная сказка для этого существа. «Стоит прекратить, верно? Будет неудобно маме объяснять откуда взялся труп». Мокрая наволочка и глупые видео на фоне, в попытках перестать бояться темноты, но не той, что в комнате. Теперь шутки о том, что кот уважительно относится только к Ней не кажутся такими весёлыми. Сон или забытая реальность? Выстрел в голову, предательство от самого близкого человека, сексуальное насилие от родителей и родственников, медленное обморожение, пытки — что на счёт всего этого. Тоже лишь сны? Посреди толпы улыбающихся лиц, обращенных к ней лиц — окутывает паника. Сердце старается наконец сбежать из оболочки, лишь бы не чувствовать эту тяжесть. Нет адского огня, но тело дрожит как в муках, повысилась температура — все горит. Бежать, бежать. Сбежать как можно дальше, спрятаться в темноте угла. Подальше от всех. Попытаться спасти солеными слезами плавящуюся на теле кожу. В голове громко. Кто то кричит, шумит, передразнивает собственные мысли, заставляет давить руками на черепушку. Мама, подходит, забирает градусник: — Действительно, поднялась температура. Сходи, умойся, я принесу тебе чай. В подсветке заплаканное и покрасневшее, но все ещё красивое лицо — особенность, которую отмечают все. Но желание бьющиеся в голове, как мухи о стекло желания — все об одном. Зажмуриться, не смотреть, сбежать. Снова страшно, отвратительно до невозможности. Голос, губы, язык больше не принадлежат Ей. — Не пытайся сделать вид, что не знаешь, на кого смотришь. Теперь ты знаешь, от кого каждым своим действием пытаешься сбежать.