Бред гения

      Я просыпаюсь с жуткой головной болью. Откидываю серое одеяло, и осматриваю свои хоромы. Я не помню, где упал, чтобы мое тело наконец обрело покой, и не помню, где так сильно поранил руку, что ее замотали и даже соизволили обработать. На стульчике рядом стоит стакан с, видимо, водой. Рядом — три одинокие белые таблетки. Врачи здесь говорят, что это нужно для иммунитета и поддержания жизнедеятельности. Мне же кажется, что они действуют немного иначе. По крайней мере, пропустив неделю приёма, я вспомнил, что у меня когда-то была чистая одежда. Я мало что помню из моей прошлой жизни, но почему-то уверен, что она была. Странно, но в голову периодически врезаются какие-то яркие острые отголоски моего прошлого. Я посмотрел на свою ногу: одна, две, три, четыре, перечеркнуто (возможно, это пять), шесть, семь. Наверное, я отмечал, какой день здесь нахожусь. Впрочем, это было довольно глупо, раны ведь имеют свойство заживать. 73 других пятёрок не стирались и не были похожи на царапины. Вряд ли это грязь, видно, у меня была игла и краска, и я пытался сделать себе татуировки. Ясно, что у меня отобрали это прекрасное чудо техники. На пару секунд я задумался, почему я не писал мелом на полу или на кровати. Ответ пришел довольно быстро: учитывая, с какой скоростью меня пересылали с одного помещения к другому, это было бы просто бессмысленно. Оторвать ногу мне не могли. Видимо, я очень ценный экспонат, потому что сколько я себя помню, мои напарники всегда менялись, а я торчал здесь довольно давно по своим внутренним меркам и по меркам этого странного места. Кровать скрипнуло, из-за чего я скривился всем телом. Луч света падал мне на плечо, такой холодный и пустой. В нем кружились тысячи пылинок, образовывая пары в танце. Танец? Я не помню значение этого слова, но, наверное, это что-то прекрасное. Возможно, я когда-то давно танцевал. Да, я точно танцевал, у меня была замечательная партнёрша в университете, с которой мы кружились под снегопадом. Наверное. Часть моей полосатой робы привлекла мое внимание, вернее кусочек, слабо освещенный тем лучом. Капелька крови засохла на этом клочке, рядом была дырка и торчали нитки. Это умилило меня. Я прикоснулся к этим ниточкам, и они пощекотали мой палец. Я как-то особенно нежно пригладил их, будто это только распустившийся цветок. Да, цветы поистине прекрасны. Я любил вдыхать этот волшебный аромат поля, сплошь усеянного ромашками, такими простыми и такими чарующими. Поле возле бабушкиного дома в деревне. А была ли у меня бабушка? Не вспомнить сейчас точно.       Я наконец встал с кровати, которая снова скрипнула. Оглядевшись вокруг, я никого не заметил, кроме пушистого комочка в такой же полосатой робе, как у меня, который слабо подавал признаки жизни. Виски резко сдавило, но я не обратил на это внимания. В последнее время это норма. Хотя что считать последним временем? Кажется, что я здесь так давно. А если я здесь всего второй день? Я подошёл к стенке справа от оконца. Кажется, здесь должно быть что-то нарисовано. Я точно помню, как рисовал здесь. Я нашёл мел где-то в закромах уголков холодной комнаты. Чёрная сажа в моем потайном кармане только дополнила рисунок. Мое полотно — это весь этот мир. Но пока что я мог ограничиться только маленькой стенкой. Штрих, штрих, длинная произвольная линия, ещё один штрих. Резкие движения, и очертания объекта уже лучше видны на картине. Штрих, штрих, тушевка маленькой части, ещё пара штрихов. Художник вправе творить всё, что хочет. В его руках сосредоточена воистину великая сила. Изобразить на бумаге свои мысли стоит многого. А разве не об этом стоит мечтать? Меня угнетают рамки, которые мне поставили, и я решил немного раздвинуть их. Я же творец своей реальности и своего настоящего. Я разламываю мел и растираю его в руке. У меня нет карандашей или кистей. Отныне вся моя ладонь — огромная кисть. Дело идёт быстрее, мне не хватает цветов, но я плюю на этот факт и продолжаю. Я тороплюсь, ведь кто знает, что я испытаю потом, если меня застанут люди в черном за подобным занятием. Но пока — только моя реальность и только мои мысли, излитые на этой стене. Я, возможно, буду жалеть впоследствии, но мне так все равно сейчас, когда я вырываюсь за границы дозволенного. Я чувствую эту свободу, которую не ощущал так давно, так давно, что уже сбился со счёта. Я упиваюсь в своем искусстве, если это так можно назвать, я бьюсь в тревоге, я царапаю себе кожу по всему телу и вскоре мое почти бездыханное тело находят и оттаскивают к двери, дальше по коридору и к свету, яркому, ослепляющему до звёздочек в голове, насколько противному, что на секунду проскакивает мысль всё-таки забрать свою душу, а не находиться сейчас здесь.       Это был короткий выброс удовольствия. И адреналиновая перезарядка. Впрочем, он был так необходим мне, что я готов был потом терпеть два испытания подряд. Картины нет. Я провожу кончиками пальцев по обшарпанной стенке, которая скоро посыпется окончательно, и ощущаю маленькие катышки. Я испытываю противоречивые чувства. Меня снова переместили. Я не помню, был ли я здесь раньше, мои следы, как я уже вычислил ранее, умело подтирают. Иногда мне кажется, что я в каком-то лабиринте. Только вот у него везде тупики и ни одного входа или выхода. Нас всех впустили, как муравьев, а после закрыли створку. Но мы же не муравьи. Мы люди.       Люди? Кто такие люди?       Я потерял смысл многих слов. Я потерял самого себя, хотя, возможно, никогда и не находил. Сколько мне лет? А кто его знает. Как меня зовут? Я слышу перешептывания этих блеклых людей в накрахмаленных, давящих своей белизной халатах. Я слышу всё «семнадцать, семнадцать, семнадцать, семнадцать…». Может, меня зовут 17. Но можно ли назвать человека восьмым простым числом в натуральном ряду? А человек ли я? Я задираю ногу и, оперевшись ей на стенку, немного приподнимаюсь, заглядывая в щель, откуда исходит свет. Откуда исходит жизнь. Порой мое кажется, что я единственный что-то понимаю здесь, а остальные, как обычные бесполезные марионетки, ходят с закачанной программой в голове и тупо выполняют требования главного. Я называю его одноглазым — на левом глаза всегда очки с одним еде прозрачным зелёным стёклышком (пожалуй, единственный цветной предмет в этой дыре смерти). Можно ли назвать нас смертниками? Как долго мы продержимся в таком темпе? Как долго продержались?       За так называемым окном никого. И ничего. Это даже не окно, это просто углубление с лампочкой. Я просовываю руку глубже, быть может, получится раздобыть что-нибудь интересное. Я натыкаюсь на осколок и дьявольски улыбаюсь. Боль возвращает меня обратно, в прошлое, в настоящий мир, а не в тюрьму на отшибе Земли. Я не знаю, что такое тюрьма. Но я отчётливо помню свой первый день, когда я, кажется, даже имел представление о себе и о всей этой организации в целом. Рядом сидел парнишка лет 15 и смотрел на меня диким взглядом. Я присел к нему поближе, снимая галстук. А он лишь качался и тихо нашёптывал себе под нос: «Это тюрьма». Я наношу последнюю пометку на своем теле и с силой бросаю осколок в пол, так что он разлетается на миллионы крупинок, облитых моей свежей кровью. Я вытираю руку об робу — хоть какие-то краски в ее скучный вид — и поднимаю глаза, к месту, где должно быть небо. Но его нет. И то, что называют звёздами, нет. И солнца нет. И нет этой луны, грозно нависающей над всей планетой. Ничего нет. Есть только сырой темный потолок, с которого иногда капает вода. В этом ли и есть смысл существования?       Дверь со скрипом открывается позади меня, когда я сижу, сложив ноги под себя. Мне хочется выть, ведь я заранее знаю, кто меня ждёт за спиной. Но я молчу. И лишь криво оголяю ряд своих пожелтевших зубов. Хочу ли я напугать их? Возможно. Но есть ли смысл, если эти чудовища бесстрашны? Если им позволяет совесть и дух смотреть, как другие умирают? Что такое совесть?..       Я отбрехиваюсь от предложенной помощи встать и со стоном направляюсь к своему старому другу коридору. Налево, потом ещё раз налево, прямо до угла и направо. Железная мощная дверь. Кодовый замок, который я почти взломал пара дней назад. Хах, поменяли, какие находчивые. Меня выталкивают в этот новый чистый мир, такой невинный и пустой, но одновременно страшный и нагнетающий. Но я здесь был не раз. Снова одноглазый, снова эта шапка с кучей торчащих по все стороны проводов, прям как нитки на моей робе. Но это не было похоже на цветок. Меня молча усаживают на белый стул, надевают сие творение искусства, прикрепляют присоски к груди, защелкивают щипцы на ногах и на руках, прокалывают вену, и я даже не морщусь — привык, протягивают тонкую трубочку, которая вьется у меня под кожей, но я терплю. Я должен терпеть. Зелёное стекло хлопает меня по плечу, видимо, желая удачи или что-то наподобие этого. Его язык жестов тяжело распознать. Он уходит за стенку к своим халатикам и людям в черном. Свет гаснет. Начинается эксперимент.       Передо мной мелькает ряд картинок. Мой мозг на удивление успевает считывать их все и даже обрабатывать информацию на них. Вертушка, прям как на детской площадке, останавливается. По радио-приемнику сообщают, что я могу встать. Это открытие для меня — меня всегда сковывали в движениях, а сегодня что-то изменилось. У меня скачет пульс, потому что я знаю — последуют санкции. Но это будет позже. Сейчас — лишь я и эта доска. Наверное, я полнейший дурак. Я совершенно не понимаю, как решить примеры и задачи, предлагаемые мне из раза в раз. Я каждый раз бьюсь над ними и нахожу решение через время, через боль от порезов, через полное истощение меня как творца. Но люди здесь придерживаются правила: нажмёшь кнопку — получишь результат. Кнопка заедает, результат опаздывает, но никого это не волнует. Их волнует результат, мои достижения. А меня волнует лишь процесс.       Я рискую, безусловно. Так было всегда, так есть и так будет всегда. Просто потому что я хочу. Просто потому что эта секунда — шанс выйти на свободу. Доска сенсорная и действует по принципу «проведёшь рукой — получишь след». Я взмахиваю конечностью. И снова рисую.       Зачем подчиняться внутренним законам? Зачем жить в этих глупых рамках, которые установило это тупое место? В этом ли смысл моего существования? На мой крик «Зачем я здесь?» никто никогда не ответит. Они настоящие трусы. Я всегда знал, что мир несправедлив. Что его населяют лживые люди без норм морали, ими правит алчность, разбой и стремление властвовать. Они настолько глупы, что не могут увидеть проблему прямо перед их глазами. Зачем жить в этом мире? Почему я должен подчиняться принципам этого гнилого общества, если они все равно посчитают меня идиотом. А знаете, в идиотах есть какой-то свой особый потенциал. Свое особенное стремление жить. Ведь все настолько субъективно, что даже я могу оказаться настоящим гением. Я помню всё. Да, я помню всё. Я помню, как меня принижали за мое происхождение, за достаток моей семьи, за мою картавость. Я помню, как бил, бил себя, как я губил себя, только бы опьянеть ещё разок и улететь в другой мир через эту боль. Улететь и никогда не вернуться. Улететь туда, где меня оценят по достоинству. Где я построю свою собственный мир со своими правилами. Где буду я и та девочка из университета, которая повесилась у себя в ванной. Я убегу туда, где меня не будут беспокоить, где я сам познавать свой маленький уютный мир, полный удивительных приключений и открытий. Ведь я знаю смысл жизни, я знаю ответ. Я знаю, что такое умирать, рождаться, жить и снова умирать. Иногда мне кажется, что я живу свою четвертую жизнь и всё бьюсь как птичка в клетке, просто потому что никто не может принять меня, как и всех, кого заточили в эту гребанную лабораторию. Ведь я все знаю, знаю, зачем они здесь. Я знаю, как все исправить и как всё изменить.       И чем я отличаюсь от остальной серой массы общества, если мыслю точно так же, как они?       У меня идёт пена изо рта, я выдергиваю все проводки и трубки, отбрасываю этот тяжёлый шлем, скалясь ещё больше. Мной правит невиданная сила. Я смотрю им прямо в глаза и я вижу страх. Я упиваюсь этим фактом, раскатываюсь в сумасшедшем смеха, падаю на колени. Я иду вперёд, пока ко мне снова не подлетели люди в чёрном. Завтра я всё забуду. Завтра меня снова переселят. Но это будет завтра, это будет потом. А сейчас есть только я, мои мысли и люди напротив. А люди ли они?       Я бью рукой по стеклу, бью головой по стеклу, так тонко разграничивающему меня от этих тюремщиков. Я знаю, что такое тюрьма. Я отсидел 4 года. Но я умею врать.       Я поднимаю шлем и кидаю его в его создателя. Я слышу тихий треск, а после гулкий удар. В глазах темнеет, я падаю. Последнее, что я помню — это моя совершенно ненормальная улыбка. И огонь в глазах зелёного стекла.

***

      Главный ответственный за это подразделение проходит в бункер с панелью управления. Он проводит рукой по трещине на стекле, образованной пару часов назад, поправляет свои очки с единственной зелёной линзой. Приступы у объекта 17 — довольно частое явление. За месяц это уже четвертый случай поломки оборудования с его стороны. С каждым разом объект 17 крушит все больше и всё больше истекает кровью после подобных выходок. Коллега из химического цеха сообщил пару дней назад, что лекарство перестало действовать на его организм. Приступы становится тяжело контролировать. Впрочем, главный лишь тихо ухмыляется — пока что никто не был так близко к свободе, как этот парнишка. Разгадать ключ двери удалось только ему. Раз пятнадцать его точно останавливали бежащим по коридору по направлению к люку с отходами.       Главный ответственный открывает свой блокнот и отмечает в табличке очередной день, делая заметки о состоянии объекта. Рядом лежат бумаги с его полной диагностикой. Это уже 406 день эксперимента. Объект 17 бьёт все рекорды. Никто не задерживался так долго в лаборатории и никто не показывал таких результатов. Впрочем, завтра состоится заседание всех главных по подразделениям и нескольких лаборантов, плотно занимающихся этим объектом, на котором нужно определить дальнейший ход эксперимента и решить вопрос о ликвидации номера 17. По итогам общего голосования объекту введут смертельную дозу яда. И главный будет наблюдать за этим процессом, потому что это прописано в кодексе. Жаль, что семнадцатого ждёт такой исход. Во время сильнейших приступов его мозговая активность зашкаливает. Коллеги всегда отмечали его умственные способности. Объект 17 изначально попал не в тот профиль, он совершенно не способен решать задачи математического и физического профиля, его мозг направлен на творческую деятельность и философию. Его идеи слишком радикальны, они во многом опережают настоящее, но верны в своем векторе. Почему искренне жаль объекта 17 и всех, кто здесь находится или находился за все года работы станции? Общество никогда не примет подобных людей. А работники лаборатории так до сих пор и не пришли к решению проблемы, как приспособить объекты к жизни в современном мире и в обществе подобных по строению им людей. Они слишком гениальны для нас. И мы этого никогда не признаем.