Часть 1
8 декабря 2022 г., 01:10
В школе, куда Ран возвращается после колонии, учащиеся носят безвкусные серые пиджаки, а само здание — безумно скучного бежевого цвета. Подобный оттенок имели стены в камере — по сути, школа мало чем отличается от тюрьмы, хотя нет — в тюрьме было как-то поспокойнее.
Ран закуривает ментоловую сигарету, взятую утром у Шиона из пачки — редкостное дерьмо, между прочим, — и вглядывается в толпу школьников. Он бы с радостью свалил отсюда, навсегда вычеркнув из памяти уродливые клумбы с белыми цветочками, идиотские рожи своих одноклассников и наполненные злобой улыбки преподавателей, но его инспектор — та еще сука с цепким взглядом, в котором явно читается неудовлетворенность всем миром, а в особенности — его мужской частью.
В коридоре перед ее кабинетом подростки шептались, что от нее сбежал муж, прихватив с собой часть наличных, откладываемых на путешествие на тропический остров.
Ран ее отчасти понимает — ему бы тоже хотелось съебаться подальше, однако он даже не пытается — куда бы не поехал, Ран везде возьмет с собой себя.
Как человек он не очень, и Хайтани это прекрасно знает. Еще в младших классах он открыл в себе удивительное свойство — неумение жалеть кого-то. Пока все одноклассники дружно сопереживали двум сестрам из неблагополучной семьи и посещали волонтерские центры, Ран учился принимать свои негативные стороны.
Результат его стараний превзошел все ожидания — среди людей Ран чувствует себя кем-то вроде чудовища Франкенштейна.
Просто новая усовершенствованная версия — гораздо более красивая и гораздо более жестокая.
Поток школьников протекает мимо сплошным грязно-серым пятном — глазу даже зацепиться не за что. Ран пытается вычленить хотя бы кого-то мало-мальски подходящего для категории «развлечение», отметая одну кандидатуру за другой, пока не видит ее.
Первое, что он замечает — длинные блестящие волосы, распущенные по плечам. Это считается нарушением школьных правил, как и самовольно укороченная плиссированная юбка, — Ран забывает сделать затяжку, разглядывая ее ноги в чулках.
Потом внимание привлекают глаза — не цветом, разумеется. Рану вообще плевать, какой оттенок имеет ее радужка — вроде бы зеленовато-голубой, но это правда не играет роли, в самом деле. Ему важнее то, что таится за тенью ее зрачков — в разливающейся, отдающей жирным блеском, нефтяной пустоте, и сам взгляд — ищущий, наполненный отчаянием и сумасшествием.
У очень красивой девочки, похожей на фарфоровую куколку, глаза самоубийцы. Стекольно-глянцевые.
Вот это Рану нравится. Это проходит по его позвоночнику электрическим импульсом, разгоняет кровь в венах, ускоряет сердечный ритм как палочка дирижера — оркестр, заставляет растягивать тонкие бледные губы в устрашающей улыбке.
Кто вообще выбирает в жертв здоровых личностей из полных семей с любящими родителями? Такие ломаются с громким хрустом при первой же сложности.
Истинные ценители знают, что интереснее играть с теми, кто умеет справляться с плохими понедельниками, дрянной жизнью, попытками изнасилования и даже наркозависимостью.
Их удобно разбивать на части — они ведь уже склеенные, рассыпаются всегда четко по шрамам, которые им оставили; и занимательно наблюдать, как они собираются вновь.
По сути, это можно делать до бесконечности, поспорив с самим собой — на какой раз осколки превратятся в мелкое крошево?
***
Ран дает ей милое, сладко-приторное прозвище — малышка Мина. Оно скрипит на зубах, как сахарный песок, вытягивает из нее злое фырканье и вынуждает целую минуту кривиться в возмущении. Малышка Мина оказывается кем-то вроде лакомого кусочка в этом дрянном заведении — у нее хорошие оценки, смазливое личико и отличная задница. И еще она не ходит на свидания. Все это Ран узнает в курилке за школой, слушая разговоры одноклассников. Его сразу предупреждают — не суйся, мол, тебе все равно ничего не светит. Сопровождают совет вроде как дружеским похлопыванием по плечу — Ран выкручивает чужую кисть под музыку стонов от боли, зажимая губами фильтр, и в такой же вежливой манере отвечает: — Я сам разберусь. Малышка Мина, может быть, и не ходит на свидания, зато исправно посещает занятия каждый день — как раз то, что прописал Рану инспектор по делам несовершеннолетних. Они в одном классе; поэтому Хайтани бесцеремонно подсаживается к ней на химии, взглядом прогоняя сидевшего там до этого мелкого парня в очках. — Я сижу с Коичи, — говорит Мина, едва Ран успевает опуститься на стул. Спина у нее прямая, будто вбили ось. Мина намеренно не смотрит в его сторону, разглядывая пустую доску с таким видом, будто на ней вот-вот появится информация по спасению мира. — Больше нет, — констатирует он. — Ран Хайтани. — Я знаю, кто ты. Ран почти смеется — он и сам не знает, кто он. — И имя твое знаю. — Представь себе, я твое тоже, малышка Мина. Она наконец-то поворачивается — взгляд убийственный, желающий ему немедленно подохнуть в агонии прямо за этой партой. — Что тебе надо? — прямо спрашивает Мина. Она не так наивна, чтобы поверить в невероятным образом наяву сбывающийся сюжет любовного романа — в конце концов, они не в каком-нибудь фильме про старшую школу, и в финале их точно ждет не танец короля и королевы на выпускном балу. — Мне скучно, — признается Ран, сражая ее безупречным в своей откровенности заявлением. — Я слышал, ты не ходишь на свидания. — Я слышала, тебе не хватает одного выговора до исключения, — парирует Мина. — Хочешь позвать меня на свидание? — Хочу предложить кое-что. Давай сыграем? — Условия? Ран смотрит на нее пронизывающим до костей взглядом, от которого внутри поселяется неприятный холодок. Мина догадывается, что это все плохо кончится. — Кто первым влюбится, тот проиграл. … потому она и соглашается.***
Ран не приглашает ее на свидания, потому что Мина на них и вправду не ходит. Вместо этого они случайно — конечно же, нет, — пересекаются в школьных коридорах, садятся вместе на химии и биологии и сталкиваются вечером на улице — оказывается, им по пути. Хайтани не делает попыток приблизиться к ней физически — только смотрит и говорит, но у Мины каждый раз внутри просыпается что-то горячее, тягучее и нехорошее — что-то, что трудно поддается описанию, но в итоге заканчивается прокушенной губой и ласками самой себя ночью в комнате. А Ран продолжает смотреть и говорить — вернее, делиться с нею воспоминаниями. О том, как было в колонии, что он предпочитает на завтрак, и как в детстве его брат однажды притащил домой крошечного щенка, которого они дружно выкармливали — ничего не значащие мелочи, которые Мина запоминает с жадностью исследователя. Ей невдомек, что большая часть из этого никогда не существовала в реальности. Не было никакого щенка, например — Ран же из тех, кому слово «сочувствие» знакомо только благодаря словарю; а в колонии им было более, чем привычно — и временами весело. — Я приемная, — рассказывает она, чувствуя потребность поделиться тем, что в груди надсадно ноет не первый год. — Родители от меня отказались, и в восемь я оказалась в приемной семье. Люди, удочерившие меня, хорошие. За паузой следует такое жирное «но», что вслух даже спрашивать неприлично. Мина продолжает сама: — Но я для них чужая. Мы просто соседи, носящие одну фамилию. Биологическим родителям я не нужна. По правде говоря, у Мины нет никого, кто бы мог назваться ее человеком. И — вот уж жалость, но не для Рана, — он совершенно не претендует на это место.***
Ран упорно называет ее «малышка Мина», впечатывая каждый слог в кожу, покрывающуюся мурашками, когда затаскивает в пустой кабинет на втором этаже после занятий. Чужие пальцы задирают край плиссированной юбки, сминают бедра — у Мины где-то мелькает мысль о том, что задушевных разговоров и знания о том, что Ран любит шоколадные хлопья, недостаточно для такого, но желание ощутить тепло гораздо сильнее. Обжигающие поцелуи согревают лучше нейтрально-сухого: молодец, Мина, — в ответ на очередное школьное достижение; и уж они точно жарче такого же равнодушного: ничего страшного, Мина, — в ответ на ее слезы и попытку поведать хотя бы толику из того, что ее мучает. Мина чувствует себя той самой Миной из книги Стокера, когда Ран нависает над ее беззащитно распростертым телом на школьной парте, заводя руки ей за голову, только вот ее возлюбленный — не Джонатан. Но какая к черту разница? Мина искренне верит, что чудовища тоже способны любить. Мина, конечно же, ошибается. Ее мечты, как только-только проклюнувшиеся по весне росточки, оказываются безжалостно вытоптанными — у Рана сегодня заканчивается срок наблюдения у инспектора, и вместе с ним у их недоотношений заканчивается срок годности.***
— Для тебя нет места, — говорит Ран на просьбу довезти ее до дома. — Я обещал кое-кому съездить по делам. Дойдешь пешком. И от этой вскользь брошенной фразы ей становится дурно почти так же, как от залпом выпитой рюмки текилы в баре на прошлой неделе. А когда он добавляет зловещее: — … малышка Мина. Ей кажется, что под кожей разливается серная кислота, выжигая все внутри подчистую. Вокруг них обстановка совсем не под стать фильму ужасов или психологическому триллеру — коридор с бойко идущими муравьями-школьниками, но Мина почему-то чувствует, что это — декорация, фальшивая и нелепо оформленная. Вот сейчас она разойдется по швам, как юбка в обтяжку на заднице их учительницы, мечтающей привлечь внимание пожилого, но одинокого директора, а за ней возникнут стены мрачного склепа столетней давности, еще помнящие глухое позвякивание цепей. И это тихое, произнесенное на выдохе — малышка Мина. В голову назойливо лезут глупые мысли о том, что нелепое прозвище — издевательство. Все, что делает Ран, всегда отдает неискренностью, горчит на языке, оставляя неприятное послевкусие; он как та самая текила в баре — вливается в ее глотку вместе с ощущением свободы и счастья, а когда уходит — начинается похмелье.***
Нет, не похмелье, — понимает Мина, когда Ран внезапно исчезает. — Ломка. Понимает, что ей не хватает его присутствия. Хайтани, скользящий тенью по коридорам, возникающий из-за поворота в самый неудачный момент — к примеру, когда Мина спешит или расстроена, — чтобы бросить ей в лицо парочку чего-то такого двусмысленного — или же пугающего, тут уж на выбор; просто берет и исчезает. И все. Никто не донимает Мину в школе. Никто не говорит за ее спиной, когда она наклоняется собрать рассыпанные по полу учебники: — До чего прелестная картина. Никто не поддерживает ее за локоть заботливо, когда она оступается на лестнице. Никто. Мина должна вздохнуть свободно, но ей от чего-то не дышится. Он появляется в школе спустя три дня отсутствия — непривычно расслабленный, с припухшей ссадиной на щеке, улыбающийся довольно, словно у него умер дядя где-то в Австралии и оставил в наследство миллион долларов. Мина вжимается в школьный шкафчик скорее по привычке, чем в надежде на то, что он пройдет мимо. И Ран, привыкший все делать по-своему, конечно же, проходит, не обращая на нее внимания. Словно она стала частью фальшивой — как и ее безразличие — декорации. Мина говорит себе: это ничего не значит, совсем ничего. Мина вписывает Рана в список мелких расстройств, где рядом каллиграфическим почерком значится отсутствие молока для утреннего кофе или пропажа перьевой ручки. Мина даже не заходит на его страницу. Не пролистывает фотографии, как заведенная, не плачет ночью в подушку, не припудривает утром лицо. В жизни случаются вещи и пострашнее неудачного расставания, если их отношения вообще можно назвать этим словом. Никаких проблем, — говорит себе Мина. — Никакого Рана Хайтани. Впервые даже убедительно высказанная ложь не срабатывает. Кажется, Мина проигрывает.***
Невыносимо, — она прикусывает ноготь указательного пальца, позабыв про то, как важен безупречный маникюр. Невыносимо смотреть, но Мина смотрит, как Ран воркует с кем-то за дальним столиком. Как наклоняется поближе к девичьему розовому ушку, едва не облизывая; как размыкаются его тонкие губы, чтобы сложиться потом не в ехидную ухмылку, а в настоящую улыбку. Мина смотрит, застывая у кассы, и ничего не может с собой поделать — взгляд прилипает намертво, ноги врастают в пол. Будь она посмелее — подошла бы и осведомилась, чего еще желаете; люби себя чуть больше — вздернула бы гордо нос; но Мина не то — и не другое. Наверное, и вправду фальшивая. Ран смотрит на нее лукаво из-под ресниц и оставляет влажный поцелуй на девичьей шее — скальпель для сердца Мины. Расплачиваясь, тихо спрашивает, наклоняясь чуть пониже — фактически, этим самым шепотом дробит ей каждую кость в теле так, что самый умелый врач не соберет: — Ну, кто из нас ведет?***
Мина проигрывает с разгромным счетом, когда в три часа утра объявляется на пороге его квартиры. Адрес она узнает в личном деле — прокрадывается в кабинет директора во время обеда, потными от страха ладошками выискивает нужную информацию и едва не попадается — но успевает выскользнуть из приемной до того, как туда входит секретарша. Ран ее появлению на пороге собственного дома не удивляется. Улыбается сардонически, — полная превосходства усмешка отрезает еще один кусочек от ее израненного сердца, которое проваливается куда-то в пятки, стоит ему открыть рот и выдохнуть: — У тебя что-то важное? Да. Ты, — наверное, следовало бы сказать Мине. Может, помогло бы — она бы признала свое поражение, но выиграла бы потом в войне? Но Мина не из тех, кому признания легко даются. Они у нее застревают где-то в позвоночнике, оседают горечью на языке и никогда не видят белого света. Шутка ли — семнадцать лет молчать, а потом вдруг разорвать себе рот — на такое ее даже смертельная угроза не сподвигнет. Может, если бы за спиной Рана сейчас возникла какая-нибудь девица в его рубашке на голое тело, Мина бы смогла соврать, пробормотав что-нибудь почти правдоподобное — и затем уйти, развернувшись гордо. Но за спиной Рана — только пустой коридор и приглушенные звуки видеоигры из дальней комнаты. А он все смотрит на нее и смотрит, — едва ли носом воздух не втягивает, кровожадно, по-песьи, будто в ожидании окровавленной, с налипшими кусочками ее плоти, косточки. — Я хотела поговорить насчет нашей игры, — выдавливает Мина. — Ах, это, — небрежно, совершенно по-ублюдски, тянет Ран, отбрасывая одну из кос назад. — Я больше не хочу играть. Лучше бы он потребовал поражения, — думает Мина, пока ее легкие заходятся в лихорадочном кашле от быстрого бега. Выдержки ей хватает только на то, чтобы медленно, с чувством собственного достоинства, спуститься по ступенькам вниз — а потом хваленое самообладание отказывает, и она вылетает в ночь, пропахшую цветами и обидным разочарованием. Мина дает себе ровно неделю на то, чтобы прийти в себя — собрать по кусочкам заново, — поплакать, как и положено всяким хорошим девочкам, а потом вернуться в себя прежнюю. Неделя пролетает как один день. Собраться обратно почему-то не получается.
