Медленно губи меня.

—Он опять на меня срывается, а потом просит прощения миллион раз... Или я такой плохой, или все-таки пора с этим заканчивать, я не понимаю, — Джон шмыгает носом, вытирает остатки слез с покрасневших щек и иступленно перебирает в руках упаковку от черничного орбита. Лафайетт на другом конце провода только горько вздыхает. —Ты терзаешь себя этой любовью, mon ami. Отпусти. Хочешь, я поговорю с Александром? — ласково спрашивает француз голосом обеспокоенным и печальным. —Нет! — восклицает Лоуренс, прокусывает губу и морщится. — Нет. Всё... всё правда-правда в порядке, Лаф, нет причин для беспокойства. Следы синяков на руках и щеках горят, глаза снова слезятся. Джон тихонько прощается с другом, не давая тому сказать ни слова предостережений, и вешает трубку. Он же знает и верит всей избитой душой, что Алекс его любит. Точно-точно любит. Просто Александр устает очень, и день у него выдался трудный, поэтому и ударил. И таблетки принять не успел, поэтому и кричал с утра. Не со зла, случайно, разбил любимую кружку Джека, и потом тот собирал ее, пока слезы снова стояли невыносимым комом в горле. Александр пропустил сессию с терапевтом на этой неделе из-за очередной лекции и Джек, осмелившись ласково спросить парня, не нужна ли тому помощь, получил по лицу. И Лафайетт устал слушать заплаканный голос в телефонном звонке и в сотый раз говорил: "Уйди от него, Джон". А Джон не уходил. И не уйдёт никогда, потому что любит. И Гамильтон любит. Просто у него в голове две тени, и одна из них Джека не любит. Но это не настоящий Алекс, просто нужно это помнить. Ведь Алекс бы никогда не ударил его. А с этим вполне можно жить. Потом Гамильтон будет извиняться и заклеивать ранки, и бесконечно обнимать, а на следующий вечер снова ударит. Что лечил, то сам и разодрал. Не со зла, конечно. Они просто не простая пара. Но любящая. Джон ни за что не оставит Александра. Никогда. Ну и что, что щека горит, а глаза снова не видят ни черта от слёз, и что парень снова сжался комочком в углу комнаты на полу? Это не страшно, это пройдёт. Потом Александр поможет встать, угостит жвачкой этой черничной. И на людях Алекс не срывается, милый, вежливый. А потом паническая атака, срыв, и дома Лоуренс снова спрячет от него синяки, чтобы не расстраивать. Это всё та его личность, что он не может контролировать. Джон убеждает себя день за днём, что все это пройдет. И хочет вылечить тело и разум Алекса. Повесив трубку, Лоуренс ещё раз всхлипнул, поднял глаза на стену, к висящей фотографии. Они с Алексом такие счастливые на этой фотографии. Александр такой ласковый, такой светлый. Послышались шаги, парень обернулся — в комнату вошел Александр. Тихий, хмурый. Всё внутри Джона похолодело. Гамильтон снова не тот. Не тот, что был час назад. Снова "та, другая тень" овладела его разумом. Губы Джона непроизвольно задрожали, он крепко-крепко сжал в руке телефон, вжался в кровать. По худым плечам пробежали мурашки. —Ал-лекс... — сквозь слезы улыбнулся Джек, подняв из-под челки глаза на парня. А потом короткий разговор, короткий крик и звон стекла. И кровь на полу, и фотография, упавшая со стены. И ошибка, которую Александр не исправит, когда придет в себя. Джон так хотел вылечить тело и разум Алекса. И медленно губил самого себя. А потом все закончилось так быстро, что всё, что успел Лоуренс — сжать в руке упаковку от жвачки. Она была черничной.