Два сердца бьются в унисон

Бледно-желтые лучики, как ни прячься, просачиваются сквозь покачивающиеся от ветра листочки высокой кроны и непоседливо прыгают солнечными зайчиками по зеленной траве. Красивые бабочки танцуют причудливым вихрем узорчатых тонких крылышек, иногда спускаясь вниз, чтобы собрать немного пыльцы со склонившихся от тяжести тычинок, слившись с разноцветными лепестками, а потом испуганно вспорхнуть от малейшего движения. В тени раскидистого дуба прохладно, впрочем, недостаточно для такого жаркого дня, но всё лучше, чем томиться под знойным солнцем. Шерлок чуть прищуривается, смотря в ослепительно-голубое небо с полупрозрачной пеленой обрывистых облачков, плавно плывущих по нему, и глубоко вдыхает свежий воздух. Он пахнет летом: луговыми цветами, сплетенными в венки, древесной корой, чуть сыроватой от дождя, кислыми недоспелыми ягодами, растущей повсеместно осокой и бегущим к горизонту ручейком. Вокруг так тихо-тихо, только шелест листвы, редкое пение птиц да звуки пролетающих мимо стрекоз слышно. Совсем не как в городе, где на вечно людных улицах раздаются крики извозчиков, стук проезжающих по мостовой кэбов, непрекращающийся говор горожан и зазывающие возгласы мальчишки-газетчика. От этого надоедливого шума так часто хочется сбежать туда, где нет ни души, где от тишины звенит в ушах, где громким кажется даже дыхание. В голове приятно пусто, и мысли, непрестанно жужжащие, словно пчёлы, быстро мелькающие черными точками в вышине, смирны и послушны. Ползущая по телу сонливость расслабляет мышцы и шаловливо цепляется за веки, норовя их прикрыть, но Шерлок не поддаётся ей, отмахивается от наваждения и несколько раз моргает. Проходящими секундами, такими редко-спокойными для их нестабильной жизни, стоит насладиться в полной мере, отпечатать в памяти каждый вдох, каждый звук. Куда ни кинь взор, всюду поляна, раскинувшаяся зелёным ковром, высокие многолетние деревья и соприкасающееся с землёй небо. Ни загадок, ни тайн, ни расследований, лишь бескрайние просторы, гуляющий ветерок и абсолютная свобода. Но детективу, к удивлению, совсем не скучно, то ли от хорошего расположения духа, то ли от близости занимающего его разум человека, на коленях которого он лежит. Пожалуй, одно с другим было связано и существовать отдельно не могло. Шерлок переводит взгляд на Уильяма, сейчас всецело погруженного в мир, описанный на страницах книги, недавно купленной им в первой попавшейся букинистической лавке и подаренной в качестве сувенира из долгой поездки. Наблюдает, как внимательно пробегают по строчкам глаза, как иногда чуть хмурятся брови или дёргается уголок губ. Нет ничего интереснее, чем улавливать, как меняется выражение лица Лиама, гадать, куда завела его очередная история и какие картинки рисует ему богатое воображение. Это похоже на маленькую игру, которая увлекает детектива, как ребёнка. Он с почти детским восторгом собирает эмоции Уильяма и хранит их, как коллекционер драгоценные камушки. Быстро мелькающие, таящиеся в улыбке, прячущиеся за завесой ресниц, порой новые и незнакомые, мало изученные или вовсе непонятные, но живые и красивые в своей искренности — все-все Шерлок, от зоркого глаза которого им не по силам было скрыться, берег у самого сердца с несвойственной ему аккуратностью. Они были ежедневным напоминаем того, что Лиам настоящий, что не ускользнет неясной тенью, не спрячется за притворной маской, что горит огонёк внутри него ярко и надёжно и никогда не погаснет — Шерлок за этим уж проследит и, будучи всегда рядом, поддержит пламя и прикроет его от любого ненастья. Порыв ветра лёгким прикосновением задевает длинную чёлку Уильяма. На мгновение хочется протянуть руку и заправить за ушко ниспадающую на левый глаз льняную прядь, но Холмс не шевелится: настолько заворожен чужой красотой, что, кажется, одно неаккуратное движение разрушит хрустальную хрупкость момента. А ещё потому, что высока вероятность отвлечь Лиама, ведь он не устоит перед соблазном: пальцы непременно задержатся на бархатной коже, скользнут к линии челюсти, к ключицам, выглядывающим из распахнутого воротника. Шерлок невольно застывает, залюбовавшись: Уильям без строгого костюма и завязанного по всем правилам галстука, в лёгкой рубашке, не застегнутой наглухо, как это было привычно, с чуть растрепанными локонами, такой домашний и мягкий, что губы сами по себе растягиваются в счастливой улыбке. Если бы Холмс был поэтом, описал бы свой предмет воздыхания самыми высокопарными метафорами, сравнил с недосягаемыми звёздами и нежными лилиями, уступающими ему в своей загадочности и изящности. Но детектив не обладал таким талантом, да и не было в нём надобности: всё равно ни одни, даже самые возвышенные стихотворные строки, никогда не смогут передать всю необъятность его любви и всю красоту его Лиама. Мориарти чувствует настойчиво направленный на него взгляд, будто он осязаем, будто ласкает его кожу и окутывает теплом, и ему даже смотреть не надо, чтобы прочитать мысли Шерлока и поймать его настроение. Сдерживаться и сохранять заинтересованность в романе трудно, но желание подразнить детектива слишком велико, оно веселыми искорками пляшет внутри. Он ныряет рукой в тёмные волосы, в солнечном свете с красивым иссиня-черным отливом. Они мягкие, гораздо мягче, чем кажется на первый взгляд, и странно влекут Уильяма: ему нравится перебирать, расчёсывать и заплетать их, накручивать локоны на пальцы и пропускать их меж ними, наблюдая, как непослушные кудри волнами струятся. И Шерлок замирает как в первый раз, ощущая чужую ладонь в своих волосах. Лиам знал его слабость и бессовестно ей пользовался, но ведь и у детектива были свои козыри... Холмс превращается весь в осязание и мысленно отмечает, что не он это начал, а значит и виноват не будет, если терпение его иссякнет и он просто-напросто сгребет Лиама в свои объятия, прижмет к клетчатому пледу и расцелует каждый доступный участок тела. Пальцы Уильяма — преднамеренно или нет — задевают край ушка, щеку, шею, от чего мурашки щекотливо бегут по плечам, а сердце волнительно дёргается. Если бы он был котом, уже давно бы громко мурчал и тёрся о тёплую ладонь. Быть может в попытке отвлечься, Шерлок тянется к небольшой корзинке, стоящей рядышком и наполовину заполненной ягодами, которые решил захватить с собой Уильям, — ими любезно угостила их соседка за оказанную помощь — и закидывает пару штук в рот, наслаждаясь кисло-сладким вкусом, распространяющимся томительной нежностью по языку. По дороге сюда он уже опустошил емкость на одну вторую не только потому, что ему понравилось, но и потому, что это отлично спасало от желания закурить, а портить чистый воздух дымом было бы кощунством. Но каким бы вкусным ни казалось угощение, внимание всё равно вернулось к Лиаму. Взвесив все за и против, Шерлок пришел к выводу, что книгу можно дочитать и потом, тем более Уильям подозрительного долго задержался на одной странице. Мягким движением он ловит чужую руку и останавливает взор на поблескивающем тонком золотом обруче, объятом вокруг безымянного пальца. При виде него Шерлока всегда захлестывала странная волна радости и воодушевления. Он подарил колечко несколько месяцев назад, но до сих пор помнит, как волновался, как прокручивал в голове правильные слова, как не мог выбрать подходящий момент, так что украшение провалялось в кармане с неделю. Он не вкладывал какой-то особый смысл в подарок, который можно было бы приписать кольцу, хотел лишь дать Уильяму осязаемый символ того, что они всегда рядом, даже если находятся на расстоянии в тысячи миль, чтобы он мог, дотрагиваясь до нагретого телом металла, избавляться от тоски. Пусть Шерлок не настаивал на том, чтобы Лиам носил его, ему до дрожи нравится цепляться за золотистый блеск, не потому что изделие так идеально смотрится на изящной руке, а потому что внутри тёплым комком зарождается счастье от того, что Лиам согласился разделить с ним радость, заботы и одну судьбу на двоих, стать его маяком в бушующем океане жизни, тихой гаванью спокойствия. Он трепетно касается губами безымянного пальчика, задерживаясь на несколько секунд, целует тыльную сторону ладони, её ребро и запястье, чувствуя быструю пульсацию под тонкой бледной кожей. Шерлок знает, что у Уильяма наверняка перехватило дыхание, задрожали ресницы и выступил едва заметный румянец, а уста чуть приоткрылись в вот-вот готовом сорваться... — Шерли... Холмс смотрит на Лиама, убеждаясь в своих догадках; в направленном на него взгляде столько любви, что в ней ненароком можно затеряться. Уильям откладывает уже совсем не интересную книгу, пытаясь унять дрожь, прошивающую всё тело, от порхающих по такому чувствительному запястью поцелуев. — Тебе стоит перестать, — вкрадчивым голосом произносит Уильям, прикладывая свободную ладонь к щеке детектива. — Разве? Тебе ведь так нравится, — ухмыляется Шерлок, но всё же отстраняется от его руки и прикладывает её к своей груди, словно показывая, что его сердце сейчас тоже беспокойно трепещет, будто не в силах найти себе место в лихорадочно бьющихся о рёбра чувствах. Уильяму и правда нравится, и он уже даже не пытается отдернуть руки, как сделал бы раньше, считая, что они слишком грязные, чтобы прикасаться к ним с такой нежностью, которой его всегда одаривал Шерлок. Вместо этого от каждого поцелуя — неважно, где он будет оставлен, — Мориарти становится податливым и мягким, как горячий воск, позволяя себе с замиранием сердца наслаждаться лаской детектива, растворяться в ней, забывая о всех проблемах, о преследующем прошлом и неизвестном будущем, находя в ней своё спасение и свой смысл. Тёплая улыбка расцветает на губах Лиама, теплее солнца на небе, зимнего шерстяного свитера, танцующего огня в камине. Хочется её сцеловать, взять одну про запас, а потом, когда тучи сгустятся в разуме, отдать обратно, изобразить на лице, чтобы каждая утончённая черта радостью лучилась. Уильям откидывает непослушные тёмные прядки со лба Шерлока и склоняется, запечатляя короткий поцелуй, отстраняется на несколько сантиметров, лишь чтобы заметить, как зажглись звезды в глазах цвета вечернего неба, и вновь поцеловать в переносицу, кончик носа, щеку и маленький шрамик на ней, только в конце, словно оставив самое желанное на десерт, медленно приникнуть к губам, сейчас с привкусом вишни и малины, а не табака. Шерлок запускает одну руку в шелковистое золото волос и приподнимается на локте, чтобы Лиаму не приходилось постоянно наклоняться и испытывать неудобство от позы, но, кажется, его это мало беспокоило. Не обращая внимания, он только сильнее прижимается к его губам, беря всю инициативу в свои руки, лишая детектива права вести. Шерлок улыбается, подчиняясь заданному им темпу; озорство течёт вместе с кровью по венам. Их соперничество проявлялось во всём: от того, кто лучше приготовит завтрак, до того, кто быстрее вычислит подельника на очередном задании. И Холмс соврет, если скажет, что ему не нравилось уступать. Нравилось. Потому что сверкающие искорки в алых глазах и игривая улыбка на губах стоили проигрыша и потому что, когда дело касалось их отношений, оказываться во власти Лиама всегда было приятно... Легкие возмущённо требуют порцию кислорода, но медово-сладкий поцелуй, гораздо слаще испробованных ранее детективом ягод, настолько кружит голову, что потребность организма игнорируется, пока это возможно. Лиам всё же отрывается, но лишь на секунду, чтобы сделать маленький вдох и вновь вернуться к чужому теплу, углубить поцелуй, а после с напрочь сбитым дыханием прошептать "я люблю тебя", такое тихое, что оно кажется шорохом от взмаха крыльев, легчайшим дуновением ветерка, шелестом дубовых листьев, но слова, сказанные в самые губы, проникают в лёгкие, отпечатываются на сердце, огненным цветком прорастают в груди. Шерлоку хочется сказать то же в ответ, но язык не слушается, а в опьяненной голове мысли разморенные не собираются в кучу, только может ещё на мгновение прижаться к манившим устам цвета спелой малины, прежде чем посмотреть в разномастные глаза, похожие на багряный закат и раскрашенную им морскую пену. Уильям теряется в темной глубине зрачков, тонет в синеве радужек. И уже не раскаленное солнце заставляет его томиться от жара. Сил детективу хватает лишь на то, чтобы сказать нежное "Лиам", но в одном его имени больше любви, чем в самом красноречивом признании. Так часто произносимое с заботой, нежностью, беспокойством, радостным восклицанием или интимным шепотом, что Мориарти стал зависим от его звучания. Шерлок берёт его руку в свою, переплетает их пальцы так, что теперь два кольца сверкают рядом — его было куплено чуть позже в пару — и ложится обратно на колени Уильяма, чувствуя внезапно накатывающую слабость от зноя и ласки. — Отдохни, Шерли. — произносит Уильям, и Холмс послушно закрывает глаза, пока теплые пальцы нежными прикосновениями поглаживают его лоб, посылая волны тепла по всему телу. Мориарти с не исчезающей ни на секунду улыбкой восхищено смотрит на спокойное лицо детектива, а после переводит взгляд в зеленеющую даль. Оберегая грёзы Шерлока, он думает, что сам находится во сне, навеянном маковым дурманом. Самая смелая мечта, что когда-то боязливо теплилась в потаенном уголке души, — мечта провести всю свою жизнь с любимым детективом всё ещё казалась сказочной выдумкой, волшебной картинкой, которая, стоит моргнуть, рассыпется звёздной пылью. Уильям касается белоснежных лепестков рядом растущей ромашки — нет, настоящие. И всё вокруг настоящее: цветёт, движется и пахнет. И горячая кровь циркулирует по венам, и сердце колотится в груди быстро и живо, и тепло чужого тела ощутимое и волнующее. Уильям глубоко вдыхает — он так благодарен, что может делать это, что чистый с примесью цветочного благоухания воздух наполняет его лёгкие, а не стылая вода — и возвращает свой взор к тихо сопевшему возлюбленному. Его сердцебиение выравнилось и теперь успокаивающей колыбельной ощущается под рукой, которая всё ещё находится в ослабевшей хватке чужой ладони. Голову не посещают мысли о том, насколько это для него правильно и заслуженно, Лиам просто счастлив, и счастье это пьянит, растекается золотистым маревом, прячется в мягкой улыбке, внутренней дрожью отзывается и треплет роем пресловутых бабочек в груди. Он откидывается назад и прикрывает веки. Сокровенные звуки природы нагоняют истому, окутывают уютом и создают ощущение уединения, будто во всей вселенной остались лишь они вдвоем. Где-то над головой поёт свою песню соловей, солнце ярко сияет в вышине, раскрашивая мир в лимонно-желтый, река весело журчит, голубоватой лентой убегая за горизонт. А в тени дерева два влюбленных сердца бьются в унисон.