Ветер

Когда Кириллу исполняется тринадцать, ему надоедает покорно играть в молчанку. Он впервые поднимает эту тему сам. Сначала это страшно, как будто нарушаешь негласный запрет, потом остаются только раздражение и злость на то, как небрежно от тебя отмахиваются. Злость делает тебя напористей и смелее. В то лето отцу надоедают расспросы, которые становятся всё навязчивей, и он почти без слов сажает Кирилла на самолёт в Красноярск. «Я оплатил тебе перелёт туда, где ответят на твои вопросы во всех подробностях, может, даже полистаете вместе старые трогательные снимки, похлюпаете носами. Остальное – не моя ответственность. Разбирайся сам» – он даже этого не говорит, но Кирилл, в общем, достаточно хорошо знает его, чтобы понять всё самостоятельно. В Красноярске его встречает бабушка. Из аэропорта он попадает в мир, с которым почти не соприкасался раньше: мир панельных пятиэтажек с прекрасной слышимостью, где ковры на стенах, и маленькие иконы, и рассада на подоконнике, где вместо огромной собственной комнаты у него раскладушка в углу, рядом с потрёпанным книжным шкафом. Соседи косятся странно, бабушка по ночам часто плачет, Леночка Резник снова шипит что-то злобное, вроде: – Прилизанный мальчик с дорогим мобильничком. У меня вот до сих пор кнопочный. Папочка всё ему покупает. Тц. Лене семнадцать почти, она не выглядит на свой возраст. Худое осунувшееся лицо, криво подстриженное каре – она сама его себе делает в ванной перед овальным зеркалом. Её отец погиб в геологической экспедиции, когда ей было два года, она совсем не помнит его. Зато хорошо помнит мать. Говорить о родителях не любит. Она вообще говорить не любит, и каждый раз, когда ей случается это открыть рот, она превращается в маленького демона. Хотя вообще-то ей не очень нужно говорить, порой Кириллу кажется, что она может убивать и взглядом. Лена Резник – его старшая сестра по матери. *** Кроме бабушки и Лены в этой странной Красноярской семье нет больше никого, и от этого Кириллу, привыкшему к тому что, семья должна быть большая, – странно. Дома в Бурятии он знает наперечёт всех своих многочисленных тётушек, племянников и троюродных братьев. Здесь только Нина Анатольевна, Лена, никого больше. От бабушки он узнаёт, что отец и его хотел оставить в Красноярске, но под давлением дяди забрал. От сестры узнаёт, что он «узкоглазый», и что «нефиг было приезжать, сидел бы в своей Бурятии». Бабушка вздыхает тяжко «ну что ты говоришь такое, Лена», «ну нельзя же так». И такая щемящая неизбывная тоска в её голосе, что по ночам от неё ноет сердце и невозможно спать. Чтоб не бесить сестру, Кирилл даже телефон свой прячет подальше, на дно рюкзака, доставая только по вечерам, чтобы позвонить Ясе, потому что без этих звонков она отказывается засыпать. Кирилл пытается шутить, больше помогать по тому и меньше задавать глупых вопросов, но ничто из этого не приближает его к старшей сестре ни на шаг, он всякий раз натыкается на её недобрый тяжёлый взгляд, холодный, как воды Байкала осенью. Лена говорит с горящими глазами только об одной вещи, о своих тренировках по каратэ. Но даже это знание Кириллу не помогает. Он с фантастической стабильностью проваливает все попытки с ней подружиться, одну за одной. И чем их больше, тем Лена Резник становится злее. *** Как и предсказывал отец, они действительно смотрят на фотографии, бабушка достаёт с антресолей огромный пыльный альбом, в котором перемежаются цветные снимки и чёрно-белые. Дискотека, сад на даче, набережная Енисея вечером. На всех этих снимках мама, и у Кирилла дух захватывает от того, какая она красивая. И улыбка у неё такая тёплая, что она даже в холодную сибирскую зиму растопила бы любой лёд. О том, что у него самого улыбка точно такая же – он пока ещё не догадывается. Думает: вот бы и голос её услышать. Ему почему-то всякий раз представляется голос Должин Булатовны. Но Кирилл стряхивает это наваждение, решая для себя, что, наверное, у мамы он всё-таки не такой. Не может же у двух людей быть одинаковый голос. На последней странице альбома скрепкой прижаты потёртых конверта, чуть пожелтевших от времени; один вскрытый, второй запечатанный. – Ах да, вот что у меня ещё есть, – тихо вздыхает бабушка. – Она ведь написала вам письма. Мы твоё, Кирилл, так и не открывали, ждали, пока ты приедешь. Держи. Он пару секунд смотрит на конверт в раскрытых ладонях, будто не веря, что ему досталось такое сокровище. Потом, прижав письмо к груди, выныривает на балкон, в серый холодный вечер, даже забыв поблагодарить. Дождь, монотонно накрапывающий с самого утра, в наступивших сумерках обернулся настоящим ливнем. Порывы ветра налетают, разбушевавшись, треплют волосы. Ничего этого Кирилл не замечает. Он будто остался один на один с самым драгоценным откровением, и когда он вскрывает конверт, руки его дрожат. Сердце колотиться так, будто вот-вот выпрыгнет. Письмо! Личное! Только ему! Он о подобном и мечтать не мог. Когда заветный листок, исписанный аккуратным почерком, наконец оказывается в руках, его вдруг что-то вытягивает из пальцев, и Кирилл, вздрогнув, понимает, что он на балконе не один. Лена стоит за его спиной, ухмыляясь, вздымая бумажку над головой. Пусть и маленькая для своего возраста, она всё равно существенно выше младшего брата. Прыгать прям тут, пытаясь достать письмо, кажется глупым, поэтому Кирилл просто мрачно требует: – Отдай. – Да. Конечно, – с язвительной улыбкой встряхивает головой Лена. – Лови. Она разжимает пальцы, и порыв ветра молниеносно подхватывает листок, поднимает высоко над деревьями, над крышами соседних пятиэтажек. Уносит так далеко, что уже не достать. Кирилл смотрит за этим, застывшим немигающим взглядом, бессильно впившись пальцами в мокрые металлические перилла. Смотрит, как ветер уносит от него самое дорогое письмо на свете, письмо, которое секунду назад было у него в руках, которое он так и не успел прочесть, и глаза его наполняются слезами. – Ну что такое? – едко спрашивает Леночка, облокачиваясь на шаткие перила, увитые ржавчиной, как вуалью. – Давай, поплачь. – Зачем ты это сделала? – голос у Кирилла становится низким и дребезжащим, как сломанный механизм. – Чтобы ты почувствовал, каково это, терять что-то важное в твоей жизни, – сестра пожимает плечами, сообщая об этом так презрительно и равнодушно, будто это совершенно очевидная истина. – За что ты так меня ненавидишь? – спрашивает он почти шёпотом. На мгновение она вновь впивается в него своим свинцовым тяжёлым взглядом. Спрашивает: – Ты серьёзно ещё не понял? А потом уходит с балкона, оставляя его в одиночестве. *** – А давайте их вслух прочитаем, – предлагает за ужином бабушка, и кажется, что эта ноющая всепоглощающая тоска, всюду ступающая за ней по пятам, рвущаяся из взгляда и голоса, на время отступает, освобождая место для света. – Ага, – с готовностью подхватывает Леночка, разворачивая своё. Кирилл молча опускает взгляд в тарелку, и Нина Анатольевна тотчас замечает неладное. – А где твоё письмо? – спрашивает чуть напряжённо, немного уже встревоженно, наклонившись к нему. – Его… – начинает Кирилл, и голос прерывается. Ему приходится проглотить тугой и колючий ком с горле, прежде чем продолжить, – его унесло ветром. Я случайно из рук выпустил. – Ну как же ты так, Кирилл, – бабушка грустно качает головой, и свет в её взгляде затухает, словно кто-то щёлкнул по выключателю. Снова эта страшная нечеловеческая тоска появляется в голосе, и Кириллу кажется, что лучше бы она отвесила ему пощёчину, лучше бы она его проклинала. По левую руку Лена едва не захлёбывается чаем. Она уже готовила сцену с картинными оскорблёнными вздохами в духе: «зачем же ты наговариваешь на меня, мы ведь семья», всё вот это. Но не срослось. *** Отец встречает его из аэропорта в конце августа. Ни объятий, ни долгих расспросов. Только сухое короткое: – Удовлетворён? И в ответ такое же короткое насупленное: – Угу. Больше они об этом не разговаривают. *** Мачеха замечает, что домой Кирилл вернулся задумчивым и молчаливым, подолгу смотрит на привезённые фотографии, почти перестал гулять с друзьями. Она уже думает, что хоть бы он замечание какое-нибудь в дневнике наконец принёс, или бегал бы за отцом неотступно из комнаты в комнату, пытаясь отпроситься на ночёвку у друга, или чтобы та девочка из класса и кино, а после мороженое. Но Кирилл сидит над стаканом с морковным соком, и взгляд его направлен в пустоту, в какое-то далёкое безучастное никуда, и ничто из этого, кажется, его не интересует. – Что-то ты грустный, детёныш, – мачеха треплет его по волосам. Он только вздрагивает в ответ и встречает ласку молчанием. – Если нужно поговорить, ты просто скажи, я всегда рядом. – Должин Булатовна, можно стакан в комнату забрать? Он всегда неизменно вежлив с ней, чутко откликается на любую просьбу, почти не спорит, но между ними будто лежит огромная глухая стена, которая становится только толще. – Конечно, родной! – Должин Булатовна кивает растерянно и долго смотрит ему вслед. Она всё хочет попросить его, чтоб он называл её мамой, но никак не решается. *** – Может, ты поговоришь с сыном? – с наступлением вечера Должин приходит в кабинет к мужу, где он до ночи работает с бумагами и не любит, чтоб его отвлекали. – О чем? – отвечает тот, не отрывая глаз от документов на столе. Это жёсткое «о чём» уже, собственно, звучит, как «нет», в нём почти не слышится вопроса. Одного этого уже достаточно, чтобы предсказать исход разговора, но Должин всё-таки решает продолжить. – Он как вернулся из Красноярска, сам не свой. Я думаю, там что-то произошло. – она делает паузу, прежде чем продолжить, но потом решает напомнить мужу и об этом, – Ты всё-таки его отец. Он поднимает глаза от бумаг и, впервые за вечер, кажется, смотрит на неё, а не сквозь. Взгляд его будто проясняется, и на секунду в воздухе проблеском мелькает надежда, но тут же гаснет, когда муж отмахивается в привычной манере, как он всегда отмахивается от подобных разговоров. – Пусть мужиком растёт, нечего сопли распускать по любому поводу. *** На осенние каникулы Кирилл выпросился к дяде, в Ольхонский домик на берегу озера. Закатное солнце путается золотом в соснах, и в воздухе стоит редкое для октября безветрие, хотя подступающий с вечером холод уже хорошо ощутим в воздухе. Дядя Сэнхэ сидит на ступеньках, вырезает что-то по дереву для туристов. Кирилл неслышно подкрадывается сбоку и садится чуть поодаль, так, чтобы не мешать. – Привет. – Здравствуй, Кирилл. – Есть один разговор. – Выкладывай. И он выкладывает. Пережитое льётся из него каким-то непрерывным речным потоком: про бабушку, про сестру, про воскресные блины с чаем и скрипучую раскладушку, и улетевшее письмо, про маму и про то, какая она красивая. Когда он заканчивает, на ступеньки осторожным псом уже вползают вязкие густые сумерки, и Сэнхэ незаметным движением накидывает на плечи племянника цветастое одеяло, чтоб тот ненароком не простудился. Когда поток иссякает, Кирилл несколько минут сидит в тишине, пытаясь отдышаться, как после пробежки. Он ещё какое-то время колеблется, прежде чем добавить, но потом всё же поднимает свой чистый задумчивый взгляд и спрашивает: – Как думаешь, она бы меня любила? *** В следующий раз Кирилл возвращается в Красноярск спустя много лет. Он уже принял свой шаманский дар, а за ним и проклятье, сбежал в Москву, обжился немного на новом месте, но потом пришла зима, и разрушила тот хрупкий мир, что удалось построить за прошедшие несколько месяцев. Выяснилось, что с наступлением зимних предсессионных каникул одному совершенно невыносимо сидеть в вымерзшем и пустом студенческом общежитии, на верхнем этаже которого идёт ремонт после очередного пожара. Он приезжает на неделю, помочь по дому, Лена встречает его на пороге мрачнее тучи, едва не посылает обратно парочкой забористых выражений, но помощь действительно нужна, поэтому она ограничивается своим обычным недобрым взглядом. На этот раз он выше её и гораздо шире в плечах, но это совершенно её не пугает, когда она бьёт его кулаком в плечо, совсем не играючи, что-то даже угрожающе хрустит в ответ на этот удар. – Может, объяснишь, что за хрень?! – в глазах у Лены Резник раненым зверем беснуется ярость. – Ты сейчас о чём? – хмурится в ответ Кирилл. – Мы едва сводим концы с концами. У нас из доходов только бабушкина пенсия и моя зарплата в детском спортивном центре. А это, знаешь, немного! Лекарства порой бывает не на что купить, и тут я выясняю, что она тебе деньги посылает каждый месяц! Как это понимать?! Ты что, бедствуешь?! Проси у отца своего, он тебе на что?! – У меня правда сейчас тяжёлая ситуация. Я всё верну. – Вернёшь, конечно, узкоглазый, если у тебя хоть капля совести есть, – шипит в ответ сестра и, кажется, ей приходится прикусить язык, чтобы не добавить к этому парочку проклятий. – Не зови меня так, – выходит неожиданно жёстко, даже почти угрожающе. Кирилл не помнит у себя таких интонаций. Будто что-то отцовское просыпается в нём на миг. У Лены губа брезгливо дёргается. – А то что, нажалуешься папочке? – щерится она в ответ. Слепая горячая злость вздымается в груди волной, но почти сразу же опадает. Кириллу вдруг кажется, что на него снова смотрит та самая шестнадцатилетняя девочка в бесформенном вязаном свитере, обиженная на весь мир. – Я был здесь последний раз одиннадцать лет назад, – устало вздыхает он. – С тех пор ты так и не повзрослела. – Я повзрослела один раз и на всю жизнь, – говорит она серьёзно, уже без всякой издёвки в голосе. – В четырнадцать, когда бабушка слегла, и у нас не осталось денег даже на еду. Мне приходилось полы по подъездам мыть, бутылки чужие сдавать, я днями ничего не ела, чтобы заработать ей на лекарства. А она всё равно тебя больше любит! Как там Кирюша, хорошо ли живёт, ой, письмо от него пришло, ну просто праздник какой-то! Давай-ка подкинем ему карманных в этом месяце, мы ж тут не каждую копейку считаем! – у неё столько в голосе самого отборного злого яда, что Кирилл невольно тянется к груди, пытаясь нащупать там шаманское зеркало, которое защищает его во время обрядов. – Что молчишь, сказать нечего? – с вызовом спрашивает сестра. – Да, Лен, мне правда нечего сказать, – покорно соглашается тот. – Ну, это бабушка у нас такая сердобольная. Ты не сомневайся, что мама бы тебя ненавидела, потому что твой отец её бросил! Он и тебя хотел бросить! Ты никому здесь не нужен! Зачем ты вообще приехал? – Лена выскакивает на лестничную площадку, хлопнув дверью так, что старая фотография Саянских гор со стены в коридоре едва не падает на пол. Кирилл хмурится, замечая вокруг себя рыжие всполохи. – Вы только не делайте ничего ей. Она так сказала не со зла. Просто ей очень больно. Банхар садится на подоконник, укрывая лапы большим хвостом. Смотрит на своего подопечного пронзительно и долго. «Да признай ты уже наконец, что тебе тоже. Тебе тоже очень больно». *** В день, когда ему уезжать, Кирилл неловко мнётся у двери, будто хочет сказать что-то важное, и наконец решается. – Знаешь, может, ты и права, – говорит он сестре, слегка наклонив голову. – Может она меня и правда бы ненавидела. Смотреть и узнавать во мне черты отца – то ещё удовольствие, он всё-таки кадр не из приятных. Но для меня семья – это святое. И ты тоже моя семья. Если вдруг тебе станет плохо, как тогда, в четырнадцать, позвони мне, ладно? У Лены на лице читается явственное, оттенённое неприязненным удивлением «Ты что, больной? Ты где так крепко головой ударился?» Она закрывает за ним дверь и чувствует, как к горлу вдруг подступают слёзы. *** Они не видятся ещё несколько лет с тех пор, пока однажды у Кирилла мобильник в кармане не взрывается вибрации прямо во время лекции. Он ещё пару секунд смотрит на экран озадаченно, не может понять, что это за Лена определилась в его телефоне, прежде чем до него доходит, что это та самая Лена. И он поспешно подносит трубку к уху, чувствуя, как в груди уже сворачивается неприятный тугой клубок. – Может быть тебе интересно, хотя вряд ли, – начинает сестра сразу и без приветствия, и голос её звучит будто с того света. – Бабушка слегла, врачи говорят, что больше она не встанет. Кирилл молчит ещё две секунды, пытаясь осознать, а потом обещает ей твёрдо и коротко: – Я приеду. *** Кирилл сначала заглядывает в палату к бабушке, она смеётся, пока он раскладывает гостинцы на тумбочке. Говорит, что он уже был здесь много лет назад, просто не помнит, но в соседнем здании он родился на этот свет. Нина Анатольевна немного жалуется на сердце, но выглядит очень бодро, будто вся светится изнутри. Она просто очень рада, что он приехал. Сестру Кирилл находит на лестнице между вторым и третьим этажом. В этой части здания не работает отопление, с улицы сквозь стекло сочится сизый морозный свет. Лена кутается в очередной дурацкий огромный свитер и всё пытается закурить, но только затягивается и кашляет до того, что на глазах выступают слёзы. – Не надо, Лен, ты же не куришь, – примирительным тоном говорит он, вынимая сигарету из её синих дрожащих пальцев и отмечая про себя, что при любых других обстоятельствах ему бы за это челюсть, нахрен, сломали. А Лена может. Она мастер спорта по карате. – Ты сейчас нужна бабушке собранная и спокойная, а не со скорбной рожей. Всё будет хорошо, мы придумаем что-нибудь, ну. – Да что ты понимаешь вообще?! – шипит сестра в ответ, у неё почти нет голоса, а в глазах застыл стеклянной поволокой настоящий бездонный ужас. – Она единственный близкий мне человек, у меня кроме неё никого нет! Кирилл встряхивает головой протестующе. От прежнего спокойствия не остаётся и следа, он вдруг начинает говорить очень пылко, торопливо и сбивчиво: – У тебя есть я. Я понимаю, что это звучит странно, и что мы росли порознь, но мы всё равно не чужие друг другу люди. Я всегда хотел быть в твоей жизни чем-то большим, чем тот, кто приезжает раз в пять лет, чтобы неловко помолчать, глядя на фотографии. Не отталкивай меня, я же твой брат! Он порывистым движением прижимает её к себе, прежде чем успевает хоть что-нибудь сообразить. Какое-то время они стоят неподвижно, осознание в голове у Кирилла сменяется ужасом, ужас – болью. Это так много лет его мучило. Он всё-таки ей сказал. Молодой шаман стоит в чужом городе, на пустой холодной лестничной клетке, прижимая сестру к груди. Чувствует, как она рыдает в его объятиях. *** У него с собой из инструментов только варган, но этого хватает, чтобы камлать. Кирилл проводит ритуал, и после него сам, естественно, чуть не отправляется на больничную койку. Побочка от проклятия даёт о себе знать, и когда он лежит у книжного шкафа на раскладушке, ему даже смеяться больно. – Вы что, хором тут решили откинуться? – ворчит Лена, но по ней видно: чтобы не быть одной здесь в четырёх стенах, она даже Кирилла терпеть готова. Она даже чай с лимоном для него греет. – На-ка вот, выпей, – Лена суёт насупленно брату в руки дурацкую кружку с цыплятами и отворачивается, чтобы не видеть его плохо скрываемую улыбку. Вскоре бабушке становится лучше. Лечащий врач руками разводит, объясняя столь радикальную смену своих прогнозов «чудом». Через неделю её выписывают с чередой обычных для такого дела напутствий о пользе долгих прогулок, здорового сна и ежедневного приёма лекарств. «Сами понимаете, возраст». Кирилл тоже быстро приходит в норму, и на выписку он приезжает за бабушкой вместе с Леной. В последний день его отпуска они гуляют с сестрой по солнечной набережной Енисея, почти ничего друг другу не говоря. У неё на завтра куча неотложных дел. У него вечером самолёт. Их снова раскидает по разным концам страны, но едва ли это повод для разговора. Может, это даже не так и плохо. Кажется, они всё равно понимают друг друга чуть больше, пусть даже пока без слов. Мимо снуют дети на самокатах, кто-то настойчиво гудит в гудок на пароходе «Святой Николай», в разное время видавшем на своей палубе и Николая II, и Владимира Ильича. Лена вдруг достаёт откуда-то свёрнутый вчетверо потрёпанный лист и не очень бережно пихает Кириллу в руки. – Вот, держи. Глядя на тёмную, исписанную ровным почерком бумагу, он не сразу понимает что это. Но когда понимает, у него замирает сердце. – Мне совестно стало, я потом нашла его на дороге, всё хотела отдать. – неловко поясняет Лена, мучительно терзая ногтями ремешок от сумки. На Кирилла она не смотрит. *** «Привет, родной! Ты ж не против, что я без формальностей? Мы всё-таки родственники, хотя ещё ни разу не виделись! Я пишу это письмо в солнечный день на берегу Енисея, представляю, как ты будешь гулять по этой набережной, когда меня уже рядом не будет. Знаешь, меня тут все отговаривают. Врачи твердят, что я не переживу. Сердце не выдержит. Мне вроде как должно быть страшно. Но когда ты рядом, мне ничего не страшно. Мне кажется, я горы могу свернуть. Жизнь такая классная, и я всё отдам за то, чтобы тебе её показать. Жаль, что мы не познакомимся поближе, но знай, что я уже очень тебя люблю».