Мать женщина слова

Мать всегда была женщиной жёсткой, требовательной, кардинальной. Когда отец начал часто засиживаться за телевизором, она трижды требовала, чтобы он прекращал и начинал что-то делать по дому. Отец потом мельтешил, что-то делал, но это быстро сходило на нет и разговор повторялся. На четвертый раз вместо требовательного тона был истеричный визг, наполненный гневом: «Если ты не начнёшь что-то делать для своей семьи — пойдёшь нахрен из моей жизни!». Джейсон помнил, как исказилось оскалом прежде всегда холодное и вытянутое лицо матери. Он тогда впервые испугался её. Испугался он, а не отец. Отец тогда устало отмахнулся, мол, дай, женщина, отдохнуть, без тебя тошно. Тем же вечером он был выставлен за дверь. Мать была женщиной слова. Она как-то прошипела, после двадцати подобных просьб, «Джейсон, если ты ещё хоть раз поднимешь голос, то никакого Нового года вам не будет». Он тогда прокричал в ответ что-то вроде «ну и не надо», и они с сестрой по-настоящему остались без праздника. Малая плакала всю ночь, а он злился на мать, на себя, за то, что не сдержал крик. После полуночи, тихо пробравшись в родительскую спальню, попросил отдать подарок хотя бы сестре, — Это не её вина, пожалуйста, прошу тебя, — мать тогда посмотрела холодно и строго, высокая и угловатая в своей непоколебимости, сказала, что он должен отвечать за свои поступки целиком и полностью. Ему всего девять. Он расплакался. Обида, вина, горечь. Эмоции распирали изнутри не давая успокоиться. Он выбежал из комнаты матери не оборачиваясь и долго ворочался в своей кровати от назойливых мыслей и чувств. Всю следующую неделю он молчал, соглашался и выполнял всю работу по дому, которую видел, в ожидании, когда осуждающий взгляд матери снова станет просто строгим. Так было всегда. Пока не появился отчим. Мать тогда много хохотала своим сухим смехом и улыбалась острой улыбкой. Сестра была в восторге, Джейсон ревновал. Отчиму она улыбалась чаще, смеялась с ним, не смотрела так строго, как на Джея. Отчим старался быть дружелюбным, сестра сразу пошла на контакт, Джейсон огрызался. Ему четырнадцать. Ему кажется, что этот мужик отбирает у него семью. Он снова начинал орать. Теперь на отчима, огрызаясь, плюясь ядом, надеясь, что мать хоть как-то на него обратит внимание. Но она молчала и смотрела на Джейсона долгим взглядом, наполненным чем-то непонятным и странным. Не этой реакции он ожидал. Снисходительный тон отчима со временем перерос в строгий, потом, — когда Джей и сам понял, что начал переходить границы, — в агрессивный. Они часто ругались, сестра пугалась, а мать просто растаскивала их, ведя потом долгие беседы с отчимом. Не помогало. Не помогало настолько, что они чуть не подрались. Джей толкнул отчима в разгар ссоры, тот замахнулся в ответ, целясь своим огромным кулаком прямо в нос. «Не смей». Жуткий, ледяной шёпот, от которого холод по спине. Мать стояла сзади, смотря на отчима страшными глазами, серый оттенок которых стёрся до прозрачного. Джейсон вспомнил, как испугался её лица, когда она гневалась на отца, он тогда думал, что страшнее она выглядеть не может. Нет, может. Сейчас, когда она одним шёпотом остановила отчима от удара, её глаза расширены, а лицо казалось восковым. Сейчас она была страшнее всех ужасов, которые только мог представить себе Джей. «Только тронь». Отчим потом долго воротился от Джейсона, пытался делать вид, что его просто не существует. Он стал дерганный, а мать перестала смеяться. Джейсон винил в этом себя. Лучше бы он держал себя в руках, а мать продолжала улыбаться и хохотать. Отчим его винил тоже. Сестра жалела их обоих. Один раз, вечером на кухне, Джей решил выпить пустырника — он стал дёрганным, нервным, мысли о том, что он снова всё испортил проедали его не давая спать. На кухню вошёл отчим, кажется, он выпил. Он ворчал о какой-то херне, наливая себе воды. Даже небольшое количество алкоголя развязывало ему язык. Когда его уставший взгляд остановился на Джее, он оскалился, разозлился: — Хренли кислый такой? Что, догнал что всё изговнял? — Как будто я один всё изговнял. — он устал от гнетущей атмосферы, от отчима, от охладевшей матери. — Чё сказал?! — Чё слышал, отвали, — сдержаться сложно, он и не может, — старый хуй. Чужая рука дёргает его, сильно впечатывая в кухонный гарнитур. Отпускает футболку и резко, снизу вверх, плашмя вдаряет по челюсти. Удар болью и мушарой отдаётся в черепе. Джейсон не успевает сделать вдох и сориентироваться, как тяжёлая туша отчима отлетает в стол дёрганным движением тонких рук матери. Нервно, угловато, истерично она хватает нож, загораживая сына грудью и орёт срывая тона голоса, до дребезжащих перепонок: — Вон! Отчим очухивается, выставляет руки в защитном жесте, кажется, хочет что-то сказать. — Я сказала вон! Крик вызывает писк в голове и желание зажмуриться. Отчим ретируется захлопывая дверь. Мать колотит. Нож в её руке ходит ходуном. Судорожное неровное дыхание. Джейсон аккуратно вытягивает нож из тонкой руки, откладывает подальше. Она оборачивается, мокрыми глазами осматривая его ошалевшее лицо. Ледяные руки мягко обхватывают челюсти: — Сыночек… Джейсон тогда пол ночи ревёт лёжа в объятиях мамы. Ревёт с ней в унисон. Ему шестнадцать. Его мама держится с ним на равных. Она всё ещё строгая, категоричная, но она шутит и смеётся. И она больше не скрывает от него с сестрой, что она их любит, стараясь выглядеть холодной и огромной. Когда учитель литературы занижает ему оценки, она приходит и разносит так, что слышит вся школа. Когда за сестрой заходит мутный тип, она шипит ему на ухо что-то так, что он больше не появляется. Когда друг Джейсона приводит его к своим приятелям познакомится, она что-то подозревает и строго говорит «Джейсон, не смей». Он и не хочет, но компания интересная и он засиживается с ними всё чаще, курит всё больше, каждый раз обещая себе, что ещё пара тем и он больше на эту квартиру не вернётся. Пока не обнаруживает себя с иглой в вену. Героин. Мама начинает что-то подозревать, волноваться, дёргаться. Сестра, чувствуя как брат от неё отдаляется, плакать и истерить. Джейсон этого не хочет. Он хочет вернуть всё, как было прежде. Он хочет завязать. Он даже пытается. А когда мама находит его колотящегося в холодном поту и вызывает скорую, гладит его по голове, стоя у кровати на коленях, шепчет: «Сейчас, сыночек, врачи приедут и всё будет хорошо, я с тобой, Солнышко», и слышит твёрдое «наркотики», то просто захлапывает дверь. На следующее утро, когда Джейсона немного отпускает, ставит ультиматум: либо он бросает это дерьмо и своих сраных друзей, либо он выходит из их жизни нахуй. Джей тогда на коленях просит у неё прощения, просит дать шанс и время, ревёт, но продолжает говорить, что он для неё всё сделает и очень постарается. Она даёт ему шанс. На самом деле, слишком много шансов. Каждый раз он срывается, плачется ей и снова срывается. Она терпит четыре раза. На пятый выставляет его с вещами за дверь под рёв сестры и завещает, что больше в своей жизни никогда не ждёт и видеть не хочет. Он смотрит на её ледяной стан и видит её боль. Он знает, что сам всё просрал. А ещё, что его мама женщина слова. И если она сказала, что видеть его больше не хочет, то не впустит в жизнь больше никогда. Он это знает. Когда он записывается в армию США, он знает, что ни мама, ни сестра ему не напишут. А ещё он знает, что и не заслужил их писем. Назад дороги нет и не будет. Когда он выбирается из Ада, прилетает в Америку — решает попробовать. Заглянуть к маме. Он надеется, что изменился достаточно, чтобы заслужить хотя бы на неё посмотреть. Когда дверь открывается, серые глаза застывают в неверии. Теперь она значительно ниже его, кажется, иссохла немного. Всё такая же тонкая и строгая в своей угловатости. Она пускает его в дом и садит за стол, молча режет салат отвернувшись от него. А он чувствует её напряжение затылком и молчать не может, его прорывает. Он снова ощущает себя ребенком, таким маленьким и снова нашкодившим. — Мам, — голос звучит очень жалко. Звуки сзади останавливаются, — мам, я бросил, я правда бросил. Я отслужил, дослужился до капитана, мам. Тишина. — Мам, я многое понял. Я простил врага, представляешь, даже назвал его другом. Слёзы мешали дыханию. — Прости. Я так много натворил. Я так скучал по тебе, я выжил и сразу к тебе, мам, я- Ледяные, дрожащие руки мягко обнимают за челюсти. — Сыночек… Он встаёт, подрывается в объятия. — Мама..! Реветь совсем не стыдно нагибаясь к тонкому плечу. Сжимать худое тело немного страшно, кажется, что слишком хрупкое. Но тонкие руки сжимают в ответ сильно, до боли. Она ждала, она так его ждала. Его мама женщина слова, она стоически держится за свои принципы не позволяя себе слабость. Но её любовь к детям намного сильнее её принципов, слов и стойкости. Потому что эта женщина всегда была в первую очередь мамой.