Nephilim

Не-фи-лим... Слово горечью остаётся на языке девушки и та отворачивается от зеркала, запуская длинные изящные пальцы в волосы, ногтями едва ли не царапая кожу головы. Сколько она знала себя, столько же и убеждала, что может жить нормальной жизнью. Вздохнув, шатенка бесшумно прошла до импровизированного бара и остановила выбор на бутылке розового вина, которое так ей полюбилось, не имея над организмом сильного действия, но буквально заставляло освободить голову от мыслей. С самого детства Эн привыкла сливаться с людьми в потоке суетливых будней мегаполиса. К сожалению, крови этого недостаточно. Девушка была хорошо знакома с Миром Теней, именно такое название, по её мнению, подходило больше всего для невидимой глазу простеца другой реальности, что хранила в себе детей Ночи и Луны, Фейри и Магов, Демонов и охотников на них. К последним её и можно было причислить, за одним исключением – там, откуда она была родом «нефилим» значило «падший». Энола Холлуэл знала о себе не так много. Во снах с самого детства ей нередко видятся лица родителей – те кричат её имя. Последнее, что она видит перед пробуждением – ярко-зелёные, словно два изумруда, обеспокоенные глаза матери, а на шее и груди ещё ощущается касание огрубевших рук отца, оставляющих на тонкой цепочке металлическую птицу. Стеклянный бокал уже пуст наполовину, а размышления нескончаемым потоком вытягивают из памяти ключевые события жизни. – Маленькая девочка с копной темных волос, как у отца, и искрами в глазах, точно таким же, как и у её матери, открывает форточку и сбегает из дома. То было небольшое поместье одинокого (после смерти жены и сына) мужчины. Он был добр и снисходителен к ребенку, то же получал в ответ. Но ночами она часто терялась в лесу и портила, как посмеиваясь говорил приемный отец, деревья; с ней всегда пропадали из дома ножи, потому на одиннадцать или двенадцать лет в подарок на день рождение ей были вручены метательные, ставшие одним из любимых видов оружия, как позже стал и арбалет – Энола хмыкнула и всё же отказалась от вина в пользу виски, сейчас ей нужно было не только опустношить мысли, но и расслабиться. – Она никогда не злилась, но в тот день... Из-за местоположения поместья она редко виделась с ровесниками, но если такое и случалось, то это заканчивалось задираниями и насмешками со стороны отсталых в развитии мальчишек и девчонок, так было до шестнадцатого её года рождения, когда подобное обращение не на шутку стало задевать, а словесные обращения не переросли в физические увечья. У всех сдают тормоза, ни у кого нет вечного терпения. Скольких ребят она напугала в округе, куда теперь не ступала и шагу, где её встречали словами «выродок демона» и гнали примитивными криками «изыди». Того мальчика всем было жаль. А когда её забивали, чуть не до полусмерти всем было побоку. Совесть внутри молчала, но с того дня ей так и не удалось избавиться от страха – Ругательства шипением рвутся с её губ, мерзкий вкус виски мешается с солью слез, а его цвет разбавляется алой кровью, что редкими каплями стекала из прокушенной губы. Она монстр. Смешок. Почти оскал. – Разметавшиеся по подушке спутанные волосы местами липнут к лицу, залитому слезами. Откуда-то из груди рвётся истошный вопль. Руки до боли сжимают простынь. Одно и то же. Страх. Жуткий страх поглощает её. Но в комнату снова, как и каждую ночь, отворяется дверь. Уже осунувшийся и постаревший мужчина, не смотря на свои годы, подлетает к постели и опускает тёплую мягкую ладонь на лоб девушки. С рваным выдохом её грудь опадает, а глаза резко распахиваются. В первые дни чернота их пугала старика, но сейчас он не обращал на это внимание. Глубоко дыша, девушка выпускала простыни из рук и секундами позже прижималась к теплу родного тела – По пустой комнате раздался тихий всхлип шатенки. До сих пор в её памяти часто всплывали очертания кладбища, один вид которого пробирал до дрожи во всем теле, а перед глазами – выгравированное на могильной плите имя человека, ставшего ей семьёй. Пустой бокал со стуком опускается на мрамор столешницы. Босыми ногами Эн ступает по прохладному полу до своей спальни, её цель – снова зеркало. Не смотря на подтекшую тушь, раскрасневшиеся глаза и прокушенную губу, с которой все ещё безостановочно вытекала кровь, она была красива. Ярко-зелёные глаза, почти что аристократичные черты лица, контур губ... Пальцы её, вновь оказавшись в волосах, теперь осторожно спустились к плечам, лаская бледноватую кожу, спуская узкие бретельки черного платья, пока взгляд следил за каждым действием – как с характерным звуком расстегивается молния, идущая по боку, как руки сжимают юбку платья и тянут вверх, поочередно открывая взору чёрное кружево нижнего белья. Каждый изгиб, каждая черта и каждая деталь её тела была ей ненавистна настолько же, насколько была притягательна для каждого второго жителя ночного города. Ухмылка тронула её губы. Нет, пожалуй, кое-что не вызывало отвращения. Рука скользнула с плоского живота к веточке с листьями, оплетающей левую грудь, частично теряющейся сейчас под кружевом. Напоминание о том, что в её жизни когда-то был уют, тепло и семья; тот день, когда они отправились вместе на пару дней в соседний город, а она изъявила желание иметь на своем теле татуировку, надолго отложится в памяти. Следом взгляд цепляется за блеснувшую в полумраке комнаты птицу на шее. Кожей вновь ощущаются касания огрубевших рук, но на лице ни тени эмоций. Холлуэл не рискует поднять взор на свои глаза и только незаметно морщит нос. Платье ненужной тряпкой отправляется на край кровати, под одеялом которой сама девушка занимает своё место, позволяя искусственному теплу заключить её в свои объятия и через какое-то время усыпить. Усыпить, чтобы на следующий день вновь затеряться среди людей.