Разбитые зеркала.

Этот день для Санджи был особенным. Ведь сказать, что он чувствовал себя паршиво — ничего не сказать. Это была бы лишь капля в море. Паршиво? Да, лучше бы ему было просто «паршиво». Весь тот негатив, гнев, ненависть, что обычно сочилась на окружающих, в один миг обратилась против него самого. Он вонзал острые игры критики в самого себя. Вина поглощала его, проталкивая глубже в собственную бездонную глотку, будто ненасытный монстр. Отвратительное ведь действо — взваливаешь на свои плечи слишком многое, а потом гнешься, гнешься под этим весом, пока что-то не щёлкнет, не треснет, ломая тебя, пригибая на колени, чтобы накопившийся груз всей скопой придавил к земле, удушил окончательно. Санджи опёрся рукой о раковину. Какой же у него был жалкий вид. Всегда уложенные идеально волосы сейчас представляли собой лишь хаотичный бардак, прядки торчали абы как в разные стороны. Синяки под глазами залегли так глубоко и надежно, что никакие тональные крема не могли бы их скрыть. Он грубо оттянул пальцами нижнее веко, будто это могло помочь ему выглядеть лучше. Образ уставшего парня в пиджаке исказился. Стало хуже. Санджи потеребил туго затянутый галстук. В какой-то момент в его голове скользнуло «ненавижу галстуки». Он оскалился, зарычал, потянув себя за этот самый галстук. Но ни удавка на шее, ни сама шея, увы, не отрывались. И, не в силах более смотреть на весь этот позор, Санджи с размаху врезал по зеркалу рукой. «Разве тебя не учили беречь руки?» Хлопок оказался громче, чем Санджи предполагал, и его оглушило от последнего стона стекла. Осколки ударились о кафельный пол, трескаясь, измельчаясь и разлетаясь вокруг. Кровь, такая горячая, такая вязкая, брызнула на отвратительно белую керамику раковины. Дрожь, боль, сладкая, умиротворяющая. Санджи застонал. Красные пятна крови добрались до манжета, стекая по руке. Благо, пятен не останется — рубашка на нём была чёрная. Да и вся остальная одежда, в принципе, тоже. Только уши у него начало раскладывать, раздался очередной оглушающий хлопок. На этот раз зеркал никто не разбивал. На этот раз отворилась дверь, со скрежетом петель ударяясь о стену. На пороге стоял парень. Казалось, и возрастом и ростом они были одинаковы. Выражение лица незнакомца считать было невозможно — ни одной человеческой эмоции, ни одной очеловечивающей черты. Лишь холодный взгляд серых глаз. Ещё бы он не был спокоен. Парень не получил бы свою работу, будь он такой же жалкой истеричкой, как Санджи. Металлический бейдж «охрана» висел на его форме криво, что добавляло комичности к такому беспредельно холодному образу. Санджи не смог сдержать смешок. Это и было началом конца. — Что смешного? Голос низкий и ровный, такой, какой и должен быть у охранника с нулевым эмоциональным диапазоном. Санджи вновь хихикнул. — Что смешного, я спрашиваю?! «Наконец, хоть какие-то эмоции. Я уж начал думать, что началось восстание машин» — Ты. Ты под чем-то, а, парень? — А как тут не рассмеяться-то? — наконец подал голос Санджи, давясь смехом, — Кто ж знал, что сопровождать меня в ад придет охранник с зелёными волосами?

***

Туалет этого ресторана были под стать уровню заведения; большие санузлы включали в себя все необходимые удобства: и унитаз, и раковину, и дверь, что отлично запиралась изнутри одним лишь щелчком. Раковины, сказать по правде, были всё-таки маловаты. Стоило ли оставить не хвалебный отзыв на эту тему? Хотя, как Санджи объяснит своё замечание? «Мне неудобно, когда ваш охранник насильно умывает меня холодной водой в раковине. Вода расплескивается повсюду. В целом, на ощупь материал приятный, но это единственный плюс вашего дизайнерского решения». Санджи прижимается щекой к мрамору. Его скрутили и подставили под струю воды, словно котёнка. В целом, сейчас ему было глубоко плевать на собственную честь. В иных ситуациях охранник бы уже давно поплатился за свою дерзость. А сейчас… сейчас Санджи даже не понял, как он в такой ситуации оказался. — Успокоился? — голос сверху приобрел командные нотки. Санджи подумал, что если откроет рот, то вода затечёт и туда, потому коротко кивнул вместо ответа. Хватка ослабла. Санджи оторвался от раковины, встряхивая мокрые волосы, что противно липли к коже. Он машинально вздёрнул голову, смотря вперёд, надеясь увидеть своё отражение, оценить масштаб трагедии, что приключилась с его внешним видом, но… перед ним была лишь голая стена. Зеркало-то валялось под ногами, разбитое. Вот это было проблемой посерьезнее, чем испорченная укладка. — Ты зачем меня в холодную воду пихнул?! — вспылил Санджи, будто стараясь увести разговор от очевидно напрашивающейся темы битых зеркал. — Я сделал всё по инструкции, — невозмутимо выдал охранник. — По какой ещё инструкции? Не вижу у себя на спине никаких инструкций по эксплуатации, которые гласят «перед использованием опустить в холодную воду на пять минут»! — У тебя была истерика. Надо было привести тебя в чувства. «А. Точно. Так это была истерика?». Только сейчас Санджи осознал, что смеялся безудержно, вплоть до того, что у него свело мышцы живота, да на глазах выступили слёзы. И тогда-то охранник схватил его и опустил к раковине, включая ледяную воду, постепенно, но действенно возвращая бедняге рассудок. — Привести человека в чувства, облить холодной водой, отвести в тихое место, где нет людей, дать выговориться… — зачем-то начал перечислять тот, загибая пальцы, — Хотя, думаю, мы можем отложить разговоры. — Не думаю, что в работу охранника входят разговоры по душам. — Нет. Но твоя рука сейчас важнее. Санджи опустил взгляд. Костяшки сбиты, кровь впиталась в ткань, прилипая к оцарапанной коже, из-за чего и масштабов травмы рассмотреть не удавалось. Он постарался двинуть пальцами. Больно. — Давай её тоже под воду. — Хватит мне приказывать, — ощетинился Санджи. — Ты врач? — Нет. Но у меня есть знакомый врач. Так что делай давай. Санджи мог лишь вздохнуть и опуститься к раковине вновь. Он дёрнул кран, лишь бы вода стала потеплее, боязливо подставил руку под струю, сжимаясь от боли. Возможно, это тоже была своеобразная часть лечения истерики, если судить по удовлетворенным кивкам охранника. — Сиди здесь, я схожу за аптечкой. Санджи не успел ничего возразить. Охранник скрылся за дверью. Кровь постепенно сходила с кожи, обнажая всю картину повреждений. Парень принялся осматривать раны; благо, свет в этих санузлах был ярким. Лицо его искривилось. Вновь нахлынула неприкрытая ненависть к себе. Если бы он лишился рук, то лишился бы работы, лишился бы наследия, что он так бережёт. Может, сегодня вечером всё обошлось малой кровью?..

***

— И что мне будет за разбитое зеркало? Ответа не последовало. Видимо, перевести тему с неловкого молчания Санджи не удалось. Да ситуация в принципе складывалась крайне странная; он сидел на крышке унитаза, а меж его ног, на мокром полу, расположился охранник. Прикосновения казалось бы грубых рук оказались на удивление нежными и бережными. Охранник осматривал его немногочисленные раны. Среди осколков зеркала на кафеле раскинулась походная аптечка. — Рукой-то двигать можешь? Санджи кивнул. — Тут неглубокие порезы. Крови много, потому что в руках в принципе достаточно капилляров и сосудов, задел видимо что-то. А так — царапины. Костяшки сбил немного. Повезло тебе. — Откуда у охранника такого мрачного ресторана такие блистательные познания в медицине? — Знакомый врач, сказал же. И я — бывший спортсмен. В спорте важно знать не только, как руками-ногами махать, но и как тело человека работает. — А. У этой истории тоже был абсолютно трагичный контекст, это чувствовалось, отдавалось в каждом слове. Санджи хотел было сказать «соболезную», но осознал, что это слово застревает у него в горле, встаёт поперёк неприятным комком. Он устал слышать это слово, он не собирается его произносить. Казалось, оно его и добило — «соболезную», бесконечное «соболезную». Будто это может помочь. Будто утихнет боль, будто дыра в груди срастётся от этого ебаного отскакивающего ото рта до рта, как от зеркала, «соболезную». — Разбитое зеркало — не самое страшное, что тут случалось, — наконец кивнул охранник, отвечая на заранее заданный вопрос. — Отделаетесь штрафом в общем чеке. — А что, были похожие прецеденты? — Санджи разглядывает перебинтованную руку, стараясь ей сильно не дёргать. — Один парень разгромил всю кабинку. И раковину опрокинул на унитаз, и зеркало разбил, и истерика у него была похлеще. Пришлось капитальный ремонт устраивать. — Оу. — Начальство даже хотело перестать зеркала вешать, но, в конце концов, у нас же не только для поминок залы арендуют. Санджи усмехнулся. Да, есть и такая ниша общепита — поминальная и похоронная. Этот ресторан — самый приличный и менее уныло-траурный из всех, что Санджи удалось найти в кратчайшие сроки. Он ведь теперь не су-шеф, а шеф полноценный, обязанностей у него теперь хоть отбавляй, ответственности и того больше. И, честно говоря, все девятнадцать лет своей жизни он ждал этого момента. Просто надеялся, что это случится не так. — Было бы странно не иметь зеркал в ресторане. — Ещё страннее менять их каждый месяц. Санджи усмехнулся. Охранник посмотрел на него испуганно, возможно, побоялся новой волны истерики, но парень махнул рукой и спокойно спросил: — Слушай, а курить тут можно? Вентиляция ж работает? — Нельзя. Но если это вас успокоит… — Не, прекрати это обращение на «вы». Бесит. Санджи бесцеремонно вытащил портсигар, тонкими губами зажимая фильтр. Охранник встал напротив, наблюдая за этим бесконечно щенячьими глазами. Уходить тот не собирался, что странно. Тяжело было пережить очередную минуту молчания, так что Санджи протянул вперёд сигареты, надеясь преодолеть барьер неловкости, что нарастал меж ними с каждой секундой тишины: — Хочешь тоже? — Не курю. — Ты же бывший спортсмен, а в общепите, даже будучи охранником, без сигарет, кажется, с ума сойти можно. — Я хотел бы вернуться в спорт. Санджи выдохнул колечко дыма, оно дрогнуло, закрутилось и растворилось, подхватываемое бесшумной вентиляцией. — Значит, дело не в травме. — Дело в травме. Просто, не в моей. А. Так вот в чем дело. Кто в здравом уме будет работать в ресторане, у которого статус привязки к смерти громче, чем у любого похоронного бюро города? Кто вообще о таком месте будет знать, кто будет в курсе, что делать с людьми в истерике, кто… Охранник с зелёными волосами. Санджи, сидящий на унитазе, как на позолоченном троне, вальяжно закинул ногу на ногу. Он сузил глаза, оглядывая парня перед собой с ног до головы. Перед глазами — форма, кривой бейдж, яркие волосы. Панк, никак не любитель правосудия. Водоросль ходячая, маримо, газон свежескошенный. Перед глазами — тлеет сигарета, рука в бинтах, осколки стекла. Зеркало отражает их лица. Повторяет их движения. Впитывает страхи. — У меня умер отец. Не родной, приёмный, но лучше был, заменил мне семью. Мужик был — хоть куда, здоровее всех, кого я знал. Не проснулся. Представляешь, смеялись с ним, ругались, кидали в друг друга плошки — а он взял, и, блять, не проснулся на утро! Сердце, сказали, остановилось! Это ж, блять, надо! Да его упёртой натуры хватило бы, чтоб меня пережить, лишь бы мне ресторан не отдавать. А сейчас — ресторан то мой, а мне-то что? Мне и не надо, мне уже нихуя не надо, понимаешь? Охранник вдумчиво кивает, понимая, принимая игру в «поделись своей травмой». — Моя сестра умерла. Несчастный случай на соревнованиях. Тоже совершенно неожиданная смерть. Шею свернула. Она всегда была лучше меня. Я обещал её выиграть, обскакать. Не в годах жизни же, а получилось, что могу только так. — И ты забросил соревнования? — Запил. Меня вытурили отовсюду. Пьяницы в спорте не нужны. Только недавно в себя начал приходить. Вот и работаю здесь. Помню это место со времен похорон сестры. Пришёл, как в бреду, к ним на порог, а им охранники нужны. Ну, подумал, я ж ничего кроме драк и не умею. Санджи докурил сигарету. Дым, несмотря на вентиляцию, всё равно поддел атмосферу серой дымкой. Все линии стали мягче, нечётче. Он отправил фильтр в мусорку, пожимая затекшими плечами. В мышцах скопилось напряжение. Траур — тяжелее любой пятнадцатичасовой смены на кухне. — Тебе тут нравится работать? — А как ты думаешь, весело умывать всяких психов холодной водой? — Эй! Я не псих! — Ты шеф ресторана с разбитой рукой. Это — самое безумное, что я видел в этих стенах. А я увидел многое. — Ха. Будет меня жизни учить мужик с мхом вместо волос! — Будет мне тупые вопросы задавать мужик с доской для дартса вместо бровей. Санджи тяжело вздохнул. Эта перепалка отдалась чем-то приятным у него в груди. В той самой груди, в которой со смерти старика не отзывалась ни одна нотка. Все чувства поглотила пустота утраты. Но что-то в этом разговоре будто пощечиной привело его в сознание. Он сжал руку. Больно. Ну, что же, пока ему больно — он жив. — Тупое маримо. Иди ко мне работать, а. — Работать на повара с закрученными бровями? — Ты ж ничерта кроме драк не умеешь, сам сказал! Так будешь охранником, у нас вон весь коллектив дерётся друг с другом, как кучка детей во дворе. Такие дружные ребята, любого из апатии вытащат. — Шило на мыло менять? — Я заплачу больше. Чую я, вижу, гроши тут, а не ставка. И на тебе не будет рыдать безутешные вдовы. И зеркала мы, клянусь, почти за десять лет работы ресторана ни разу не меняли. — Платишь больше? — Ага. Да ладно, не строй торгаша. Вижу, тебе деньги не так уж важны. Ещё — я не буду тебя держать. Захочешь вернуться в спорт — валяй! Хоть одним днём уходи, без отработки перед увольнением. Да и ресторан у нас так-то, знаменитый. Репутацию не запачкаешь, не то, что здесь. Кажется, охранник всерьёз задумался. Санджи улыбнулся. Улыбаться было тяжело. Будто он забыл, что вообще это значит — улыбаться. Мышцы лица болели даже сильнее, чем туго перебинтованная рука. — Как тебя зовут? — вдруг неожиданно спросил тот. — Санджи, — ответил парень, делая странную паузу. Называть фамилию старика стало тяжелее. — Санджи Блэклег. — Фамилия поглупее бровей будет. Я — Ророноа Зоро. — У самого-то! — Санджи усмехнулся, протягивая вперёд руку для рукопожатия. Сквозь белый-белый бинт проступали заметные пятнышки крови. Зоро аккуратно пожал руку Санджи и впервые за вечер улыбнулся: — Так сколько у вас в ресторане ставка за час, говоришь?..