Флейтист

К четвертому аргументу надо сказать следующее. Творения бога могут пострадать от козней дьявола, как, например, при чародействе. Но это возможно лишь с божьего попущения. Поэтому дьявол не сильнее бога. К тому же он не может действовать насилием, иначе он мог бы все разрушить. Генрих Крамер, Якоб Шпренгер, «Молот ведьм».

      Все началось два года назад, в 348 году Эпохи Пепла.       Практически в один момент, под одними звездами, на одном материке и под тенью одного короля. Строго говоря, история начала набирать свои обороты еще очень давно, с техсамых пор, как я, обведя Всеотца вокруг пальца, украл крупицу Первородного Пламени. Тогда и началась история, наполненная самыми разными чувствами и эмоциями, но если рассматривать все в рамках лишь нескольких человеческих судеб — то да, два года назад. И плюс-минус несколько деньков.       Мужчина, имя которому было Астор, возвращался от своего друга, щурясь ласковому, весеннему солнышку. Он жил в небольшой, дружной деревеньке, где одна церковь была посвящена сразу четырем пророкам, все друг друга знали и были дружны, как одна большая семья. В его жизни произошло много болезненных вещей: месяц назад погиб любимый сын, а жена с тех пор прекратила есть и пить, не в силах справиться со скорбью. Астор решился на поездку через три недели, когда сумел наконец хоть как-то расшевелить жену, заставить ее улыбаться. На ее щеках появился свежий румянец, успокоивший Астора.       Он вернулся домой, погладив деревянную калитку, зашел в дом, снял плащ, повесил его. Рядом у стены стоял лук и колчан, наполненный аккуратными стрелами. Было тихо, пылинки сверкали под лучами солнца. Вечером его родная дремала. Астор тихо поднялся, открыл дверь, увидел пустую кровать и свою жену в петле.       Трудно описать то, что происходило в этот момент в его душе. Примерно так же я смотрел и на своего брата, осознав, что же все-таки натворил.       Но это неважно, ведь тут и началась история Астора. За мужчиной потянется шлейф из крови и чужих слез.       Вторая судьба была еще совсем ребенком, шестнадцатилетним мальчишкой. Керт, а именно так его и звали, был заражен скверной, а таких редких отличившихся королевство ненавидело, ведь скверну создал Фрамвольв, а Фрамвольв, как известно каждому ребенку, покровительствует одним убийцам, лжецам, насильникам и прочим заплутавшим людям.       Скверна имела цель. Она могла делать из людей умелых, бездумных воинов, могла уродов, могла одаренных мастеров — всем, кем удобно, только бы создатель, то есть я собственной персоной, напел ей приказ.       Сам мальчишка ничегошеньки из себя не представлял: слушался маму, любил девочек, колотил мальчиков. Затем любимая мама подарила Керту цитру. Скверна тут же оплела инструмент, создав между разумом юношей и переливами струн прочную связь, какая бывает у тех людей, которые хранят общую, мерзкую тайну.       Эту скверну я создал, дабы впечатлить свою любимую. Она очень любила музыку, и я подарил ей несколько юношей и девушек, в сердца которых поместил семя, связывающее их с музыкой. Те жили своими мелодиями, а инструменты были жизненно важным органом, почти что вторым сердцем. Они веселились — и веселились все вокруг, грустили — слезы текли и у слушателей. Незатейливая магия, способная сделать музыку еще более чувственной. Ничего ужасного не было в моем даре, изначально никакого злого умысла я в него не закладывал, но только потом осознал, что музыка может быть оружием. Это было гораздо позже.       Но любимая отвергла мой дар. Я ведь испортил людей. Тех, кого должен защищать. Это ведь так ужасно.       Но вернемся к этой истории.       Керт рос, цитра под его ладонями пела на разные лады. Без цитры ему было тоскливо и мерзко, ведь она звала его. Тут-то и начались первые тревожные звоночки, но по веснушчатому лицу и не было видно никаких следов скверны — и, надо признаться, она у него была совсем слабой. Скверна только набирала силу, и в полной мере раскрылась бы у него ближе к тридцати годам.       Но тем не менее, он сыграл на празднике Лепестков, волнуясь перед своей возлюбленной и за полчаса до выхода поссорившись с матерью, ведь ее сын не ел добрые два дня, стирая пальцы в кровь о струны. Скверна злилась вместе с ним. Ее было мало, но она была заметна остальным жителям, которые почувствовали чужой гнев, чужой настолько, что все существо сопротивлялось против него.       Керта отправили «излечиться». Колдунов не боялись, ведь те молились светлым пророкам — то есть всем, кроме меня, — а магия их заключалась в предположениях и знаниях.       Керт вылечился, но способы у той колдуньи были весьма специфичны.       Прошло два года, и эти события, которые искалечили жизни людей, остались позади.       Юноша, скверна на сердце которого разрослась и расцвела смердящим цветком, выплеснул все свои чувства в мир с помощью верной музыки, и вселенная отозвалась. Ее крохотные частички, бывшие душами родителей юноши, взбунтовались и обезумели от чужих чувств. Они набросились друг на друга, а юноша стоял и, дрожа и не в силах что-либо сделать, смотрел на то, как его родители убивали друг друга.       Скверна не была виновна в чувствах мальчишки, а цель ее мне пока еще непонятна.       Сильнейшая скверна, способная помочь носителю убивать разом целые армии, уничтожать целые города и осушать моря, не имеет цели.       Впрочем, не все всегда идет так, как было задумано изначально.       Пророки отдалились от земной сферы, но наблюдать и вмешиваться лишь чутка, краем разума, никогда не запрещалось.       Тем более мне.       ***       Лед вспорол пальцы и едва не разрезал перчатки. Голубое с белой пеной, холодное до дрожи и стука зубов. На западе виднелись мрачные тучи. Вот-вот они доползут и разорвутся, осыплются мукою. Станет теплее, снежок осядет на одежде и волосах, будет согревать и обнимать.       Магнус тяжело перевалился на спину, оперся на руки.       — Верни мои вещи, — спокойно попросил Магнус. Виваль сплюнул, вывернулся, нашарил в телеге суму и с силой швырнул ее в Магнуса. Клапан не выдержал и раззявил пасть; сумка проехала по льду, оставляя за собой шлейф из кусков хлеба и сыра, завернутых в ткани, фляги с водой, бывшей растопленным снегом, кошелька, пары рубах и нижнего белья. — Спасибо.       Дядя посмотрел на тяжелые тучи, которые все наползали, опустил взгляд на племянника. Тот, не поднимаясь с колен, набивал свою сумку.       — Будь аккуратнее.       — Буду.       — Сиштад в трех лигах отсюда. К нему ведет главная торговая дорога, не заплутаешь. Выйдешь с озера — и иди по ней. Может, какой-то болван тебя и докинет.       — Ясно.       — Магн… — Магнус вскинул голову. Между ним и Вивалем заплутали хлопья снега, так похожие сейчас на пепел. Виваль заговорил, медленно и громко в этой тишине: — Береги себя, слышишь? Не играй на этой флейте, не беспокой демона внутри себя. Постарайся излечиться от этой своей… Этого… Всего. Я помолюсь за тебя святой Хейне. И я… Я буду тебя ждать.       Магнус встал, выпрямился и кивнул.       — Спасибо, дядя.       Снег шел, кружился.       — Ладно… — Виваль тряхнул волосами; снежинки искрами рухнули на меховой плащ. Он будто очнулся. — Горе долго в себе держать нельзя, так и закиснуть недолго. Магнус, благословляю тебя.       — Езжай. — Магнус поправил висящую на спине под плащом флейту, ставшую убийцей его родителей. — Спасибо. За все.       Не сказав больше ни слова, Виваль повернул правее и погнал лошадку. В телеге, накрытые тканью и обвязанные веревками, тряслись меховые плащи, шапки, перчатки, штаны и прочее, чем зарабатывает на жизнь скорняк.       Тучи закрыли собой королевский дворец, расцветающий прямо над удаляющейся телегой.              Костяшки потрескались. Даже перчатки не спасли. Магнус сжал кулак, и трещинки разошлись, кожа порвалась, и прыснула тонкими ручейками кровь. Магнус замерз, сердце уже покрылось инеем, тело обманывалось — было ледяным, но холод обжигал, согревал.       Вскоре лед, коварно спрятанный под пушистым снегом, преобразился в землю, такую же промерзшую. Ботинки вспарывали небольшие сугробы. Если по озеру он шел медленно, боясь оскользнуться, то тут его задерживали вязкие снега.       Снег все продолжал сыпать. В гору идти было трудно, и Магнусу пришлось остановиться у одного из деревьев, чтобы перевести дыхание и взбодриться.       Несмотря на то, что дядя его бросил, разозлившись и не желая более возиться с непутевым племянником, который за собой способен нести лишь беду, Магнус был спокоен.       Цель была ясной, понятной. Он решил, что будет рассматривать это все как путешествие. Обычно из них возвращались новыми, будто переродившимися.       Магнус с силой провел ладонями по лицу, успокаиваясь. Вытерев под носом, он двинулся дальше, тяжело дыша и смаргивая жгучие, жалобные слезы.       Он забрался в гору, и облегчение заставило было его ускорить шаг, но Магнус тут же застыл. Беспомощно он смотрел на дороги.       Три одинаковые широкие дороги, одинаково укрытые нетронутым снегом. Одна за другой, словно великан всунул в сугроб три пальца и, минуя редкие деревья, провел полосы.       — Главная торговая дорога… Что ж ты не сказал, что их три?..       Магнус постоял немного, надеясь на проезжающие нагруженные телеги, но всюду была тишина. Мир словно вымер.       Нервная тошнота напополам с голодом облепила горло.       Магнус с силой сжал свою руку, вжался ногтями в ладонь, процарапал, заставляя себя думать, вспоминать, но ничего на ум не шло. Не было ни черта, даже воспоминания блестели с трудом, не желали выходить наружу и покрываться снегом.       Не хотели, наверно, чтобы Магнус смотрел на них под каким-то иным углом, извращая. Убийца не заслуживает тепла.       Медленно, неспешно, грузно переставляя ноги, Магнус двинулся по ближней дороге, не чувствуя пальцы на ногах, лицо и собственное сердце.       Сердце же пыталась обратить на себя его внимание. Оно отчаянно разгоняло остывающую кровь, пытаясь согреть, стараясь сделать лучше, а разум умолял поесть, согреться, отдохнуть.       Все эти просьбы сошлись в одной точке, и все кругом потемнело, стало блеклыми и бесцветным.       Магнус остановился.       Поблизости все равно никого нет.       Ни одной живой души.       Он никому не навредит.       Дрожащими, рваными жестами он снял с плеча флейту, провел по ней, такой холодной, а после приложил ее к губам.       Звук вышел хриплый и словно неохотный, дрожащий. Магнус дунул еще раз, еле гнущимися пальцами зажав отверстия, и флейта выдохнула.       Магнус прикрыл глаза. Флейта наконец ожила и запела, неуверенно, тонко, и эта мелодия танцевала вместе с падающим снегом, то уносясь ввысь вместе со сверкающим хороводом, то окутывая грудь, согревая.       Мелодия была медленной, тягучей натянутой. Замершие пальцы не могли быстро двигаться, путались, и Магнус не торопился. Играл медленную, незатейливую музыку, шел, думая только о том, чтобы извлекать из флейты песню, заставлять ее петь своим тонким, кротким голоском маленькой, замерзшей девочки.       Последние снежинки коснулись снегов, затерявшись в них, и вместе с ними же затихла и флейта. Магнус спрятал ее под плащ, потер пальцы.       Он понял, что находится в лесу. Кругом высокие ели с лапами, покрытыми снежными одеялами, кустарники, спрятавшиеся под белые пледы, и чернильная темнота. Магнус устал. Одиночество вгрызлось в его шею, как только он прекратил играть. Будто мелодия заполнила все его мысли. Сейчас же хотелось есть, слушать чью-то болтовню, хотелось пригреться у костра и поспать.       А он один в ночном лесу. Повсюду холодно.       Магнус всхлипнул, привалился к дереву плечом.       В следующее мгновение его ушей коснулся скрип снега и короткое рычание.       Внутренности живо скрутились в жгут, Магнус резко развернулся и замер.       Огромный, стройный, черно-серый волк бежал прямо на него. Злобно сморщенная пасть, блестящие глаза, жаждущие крови, предвкушающие свежее мясо…       Магнус никогда не чувствовал себя таким беспомощным и смирившимся.       Все, что он мог — это смотреть волку в глаза.       Вот-вот все прекратится. Не будет голода, холода, одиночества.       Прыжок через сугробы, еще один, еще… Магнус закрыл глаза.       ***       Когда он открыл их, то увидел рыжее пламя, танцующее с ветками. Пошевелился и ощутил тепло. Голая кожа приятно касалась меховой ткани большого плаща.       Магнус осмотрелся и вздрогнул.       — Проснулся! — Мужчина улыбнулся, да так ярко и явно, что Магнусу на мгновение почудилось, что он все-таки умер: ну не мог человек улыбаться так… Явно. Так умеет только дядя. — На, выпей. Тут мята и душица. Согреешься немного.       — Кто вы? — Магнус послушно сел, привалился к дереву и обхватив пальцами кружку. — И… И почему я голый? Вы же… — Магнус ощутил тревогу, и та облепила его горло. Он затараторил: — П-послушайте, мне нечем вам отплатить…       Мужчина окинул его быстрым взглядом.       — Вообще-то есть чем. — И прежде, чем Магнус успел испугаться, указал на лежащие на еловой подстилке вещи. — Не обессудь, но я пошарился в твоих вещах. Себе ничего не взял! Пытался найти тебе одежду. Ты был насквозь промерзшим. Я… Ладно, об этом скажу позже. Тебе нужно поесть. Ты голоден.       — Нет.       — Это был не вопрос. У тебя живот к спине прилип, парень.       — Я… Я шел к городу, избавляться от проказы, — невпопад брякнул Магнус, чем ввел мужчину в ступор.       — В крупный? Сиштад? До него день пути. Ну, по этой дороге. Она делает большой крюк, огибая скалы.       Воцарилась тишина. Ее прерывал только треск костра да натужное дыхание Магнуса. Он тяжело отпил отвара, и тот обжег рот. Больное горло оцарапалось кипятком. Магнус выдохнул ртом и почти услышал звук, извлекаемый при помощи этого действия из флейты.       — А где моя?..       — Флейта? Вон. Но о ней позже. Сейчас поешь. Пожалуйста, поешь.       Магнус замер, сжав кружку с отваром.       Когда он был маленьким, его желание стремиться к чему-то новому было столь большим, что превращалось в что-то вроде мании. Родители подарили ему флейту, купленную за какие-то сорок медяков, и мальчик запылал любовью к этому инструменту. Дул, но звук выходил задушенным. Вертел, пристраивался, но не бросал на пол пути, как обычно делали дети его возраста. Не плакал, не истерил. Давал самому себе слово, что никакой еды и никакого сна, пока у него не выйдет повторить ту мелодию, которую совсем недавно весело пела лютня на празднике цветения яблонь. Родители заставляли есть его силой. Мама уговаривала, папа отбирал флейту и куда-то прятал, кричал, закатывал глаза и уходил. Мальчик ел и не чувствовал вкуса, а в своей комнате начинал плакать, хрипло, свернувшись на кровати в клубок. Будто отобрали не флейту, а выдрали кусок сердца.       Приходил дядя, и вместе с его приходом все становилось как-то мягче и уютнее. Он сначала о чем-то тихо спорил с папой на первом этаже, а после рычание отца смиренно стихало. После этого был топот, скрип двери и сам дядя. С мягкой, доброй улыбкой, флейтой в одной руке и с сумкой в другой.       «Держи, малыш. — Теплая рука на макушке, горячая и мягкая. — Я навестил своего друга. Он не флейтист, конечно, но играет на дудке. Я ему все объяснил, и он нарисовал несколько песенок и мелодий. — В блокноте рисунки: палки дудки и нарисованные кружочки — какие зажимать, какие полностью, какие наполовину. В дудке было шесть отверстий, но мальчик уже понял, как подстроить это все под флейтные восемь. Глаза горели, а дядя был рядом, теплый и мягкий. Вызывал слезы. — Не плачь малыш, ну… Мама сказала, что ты совсем плохо ел. Я принес немного еды. Поешь, пожалуйста».       Все Магнусу казалось сейчас слишком сумбурным и внезапным. Как сон. Приятный сон.       — Меня зовут Магнус, — пробормотал он и шмыгнул носом. Глаза позорно наполнились слезами.       Слишком сильно он хотел хоть кого-то послушать, погреться, поесть, излечиться…       «Пожалуйста, поешь».       Он заплакал, пытаясь всхлипывать совсем тихо, закрываясь от мужчины ладонью.       — Простите… Простите, м-мне… — проскрипел он.       — Эй… Эй, парень.       Скрипнул снег. Мужчина оказался рядом, тронул его плечо, и Магнус в поисках человеческого тепла вжался в грудь мужчины щекой. Тот охнул, но не отпихнул его.       — Простите, мне так жаль…       — Ну, прекращай… — Мужчина приобнял его, и Магнус зажмурился, изо всех сил пытаясь представить на месте мужчины своего дядю, дать себе иллюзию родного тепла. — Весь побитый, бедняжка, голодный… Магнус, не плачь…       Сделав судорожный, глубокий вдох, Магнус задержал дыхание. Мужчина кончиками пальцев погладил его грязные, спутанные волосы.       — Простите…       — Плохой день, да? Поделись, что у тебя там?       Магнус помотал головой, отстранился и крепко-крепко сжал в пальцах деревянную кружку.       — Много всего.       — Понимаю, — улыбнулся мужчина. — Но что бы там у тебя не стряслось, поесть все же надо.       Магнус поел. Он начал было настаивать на своем сыре и хлебе, но спаситель настоял на своей еде. Против жареного мяса у Магнуса не было никаких аргументов, да и живот вовсю вгонял его в краску, так что пришлось отбросить все мысли и принять кусок. Пока Магнус ел и мурчал от наслаждения, мужчина рассказал о том, как вообще нашел его.       — Я вообще в лес зашел, чтобы поохотиться. Шкура лишней не бывает, да и мясо, когти, клыки. Застрелил двух зайцев, крадусь, думаю, где бы тут переночевать, и вдруг слышу твою флейту. И сразу в груди заскребло, понимаешь? Тоска какая-то от музыки, но такая, что аж до слез, до безнадеги. Почти… Почти осязаемая. Гляжу, — волк. Он, наверно, тоже это же ощутил, но решил избавиться от источника звука. Я его застрелил, подхожу, а тут ты лежишь в сугробе. Беру тебя на руки, проверяю, дышишь ты или уже копыта отбросил, а ты посапываешь, но как-то тревожно. Устроил я костер, наломал веток, тебя раздел, растер, завернул вон. Ты хоть отогрелся, а, горе?       Магнус, проглотив здоровый, жадный кусок, кивнул.       — Спасибо вам за все большое.       — Поблагодаришь, когда я тебя до Фенсельхольца доведу. — Мужчина прижал руки к животу. — А зачем тебе туда?       — Я иду в Сиштад.       — Избавляться от «проказы»? Это что-то… Ну… С девчонкой неудачно покувыркался?       — Нет! — покраснел Магнус. — Нет, нет, это… Д-другое совсем!       — Ладно, ладно. Тогда вместе до Сиштада двинем. Вдвоем веселее, а?       Магнус кивнул.       Голос мужчины успокаивал. Его жирные у корней вьющиеся темные волосы забавно топорщились во все стороны. Почти как у дяди. И щетина такая же. Только у дяди была мягкая, а у мужчины казалась жесткой, как и его обветренное лицо.       — Как тебя зовут?       — Рогоза. Я из гильдии, а там всем растительные клички дают. Какой-то бзик, уходящий корнями, — мужчина сдавленно хохотнул своему каламбуру, — в истоки самой гильдии.       Помолчали.       Магнус провел ладонями по всему своему телу, потревожив волоски и вызвав гусиную кожу.       — Ложись спать, приятель. Утром мы направимся в Фенсельхольц, а там уже на кроватях отдохнем.       — Рогоза?       — Слушаю.       — Почему ты мне помогаешь?       Рогоза пожал плечом.       — Тебе явно нужна помощь.       ***       Огромная фигура с накинутым на голову капюшоном стояла недвижимой статуей, уносящейся в звездное небо. Пол капюшоном была дышащая холодом тьма. Осязаемая, как если бы воздух окрасился угольной крошкой.       Ступени были узкими, низкими; они плавно уходили вверх, прямиком к фигуре. Плащ колыхался, рвался, лоскуты обращались пеплом.       Магнус не знал, сколько прошел и сколько осталось. Казалось, что уже вот-вот он подойдет вплотную.       — Три пути. Один выбор…       Магнус сделал один шаг, но провалился в пропасть, искрящуюся звездами.       ***       — Фрамвольв совсем распоясался! Зима в конце осени!..       Денек был приятным, пасмурным. Тусклое солнце пробивалось сквозь тучи, воздух пах снегом и холодом. Утром, когда Магнус уже оделся, Рогоза подозвал его к себе, намазал его потрескавшиеся костяшки мазью, которая ярко пахла каким-то терпкими травами, и перевязал это все бинтами.       Магнус все гадал, почему.       Они уже вышли из леса, деревья расступились и попадались все реже, чаще скоплениями, склонившись над голыми рябинами или иргами. Будучи не особым ценителем путешествий из-за домашнего образа жизни, Магнус удивлялся Рогозе.       Мужчина все болтал и болтал, ничуть не обижаясь на растерянные, короткие комментарии или ответы Магнуса. Его походка пружинила, а кудри, которые он сцепил в низкий хвост, подскакивали и бесновались. Рогоза даже полумертвых убедит искать еду и воду, и за ним последуют, потому что трудно не верить такому яркому человеку с чуть хрипловатым голосом.       Магнус не умел так. Он мало разговаривал с людьми, а любые разговоры были короткими и наполненными такой неловкостью и желанием поскорее все прекратить, что становилось тошно.       — Вчера… — Рогоза тут же повернулся к нему, и Магнус вжал голову в плечи, прокашлялся. — Вчера ты сказал, что ты… из гильдии. Расскажешь?       — Гильдия как гильдия. Нас от разбойников отличают документы, какое-никакое чувство вины и кодекс. Начальник следит за этим всем очень строго. А ты представь, что плакучая ива вдруг стала человеком. Вот и выйдет мой начальник. Ноет постоянно, как беременный, и запросы у него такие же. — Рогоза весело, нервно хохотнул: — Однажды он, добрая душа, заставил меня разыскивать убийцу, которого найти не могла сама королевская стража!.. — Рогоза вдруг остановился — зацепился плащом за ветку, дернулся и обрушил на себя весь снег с куста. Он поравнялся с Магнусом, все улыбаясь и тараторя, отряхивая снег, будто ему не тридцать, а десять лет: — Я разве сыщик? Ай, за шиворот попало… Скажи, я на сыщика-то похож? Вот и я думаю, что не особо. Весь фокус в том, что подобные задания обычно назначают группе. Он решил все на меня повесить.       — Ты справился?       — Не-а. Он разозлился и поручил мне новое задание.       Темные глаза Рогозы как-то потускнели. Дальше они шли в тишине. Магнус испытывал сильное желание извиниться за свои вопросы, начать новый разговор, но не хотелось тревожить мужчину, да и он был уверен, что ничего не придумает.       Вскоре идти стало проще — снег прекратил тянуть к земле, любые сугробы иссякли, и начался путь в гору. Магнус тяжело дышал, но покорно шел. Рогоза взял его за руку и потянул за собой, и так идти стало гораздо проще.       Взобравшись на гору, они остановились. Кругом все было белое с вкраплениями черного. Несла свои тяжелые воды темная река, огибая расплавленным металлом леса и взгорья. Не так и далеко находился небольшой, низенький лесок. Магнус осторожно подошел к краю скалы, боясь оскользнуться на камне, и взглянул вниз. По широкой дороге катила крытая телега. Дорога уходила в этот лесок, а оттуда — в Фенсельхольц. Городок, влепленный в скалу. Словно эти домики скомкали и бросили, и часть осталась у огромного каменного изваяния, а часть рассыпалась рядом.       — Красиво, — пробормотал Магнус.       — Будет еще красивее, когда мы доберемся и как следует отдохнем. Помоемся, поспим, поедим горячую похлебку…       Магнус сглотнул вязкую слюну.       Они медленно начали спуск в небольшое ущелье. Камни сковывал можжевельник, под ногами почти не было снега — только камешки Ноги уже гудели от ходьбы, но Магнус не позволял себе жаловаться.       Ущелье вскоре расступилось, открыв большое подобие холма, покрытого нетронутым снегом.       — Сколько снега навалило, а… Никак Фрамвольв не в духе, — усмехнулся Рогоза, а потом взглянул на Магнуса и прекратил улыбаться: — О чем задумался?       Магнус мотнул головой, тронув пальцами флейту, и та словно ответила на его прикосновение, отдавшись в сердце тяжестью.       За ними нестройной цепочкой тянулись следы, которые несильный ветер тут же заметал, словно за ними гнались.       Магнус поднял голову, разминая шею, и увидел на светло-сером небе темную массу, перебирающую крыльями.       — Что это там?..       — Где?       — Вон, на небе.       Рогоза вгляделся.       — Сапсан. — Он опустил голову и спокойно пошел дальше. — Охотится.       Магнус во все глаза смотрел на птицу. Та то облетала небо широким кругом, медленно опускаясь, то вновь взлетала. Дядя так же игрался с перышком, пока отдыхал от шитья или вязания. Он дул на перышко сокола, и оно то взлетало, то опускалось, поглаживая воздух, то вновь уносилось вверх.       — Ты так смотришь, словно никогда не видел сапсанов.       — Не видел, — пробормотал Магнус и неуверенно добавил: — Я вчера впервые покинул родную деревню.       Рогоза присвистнул.       — И совсем-совсем нигде не был? — Магнус кивнул. — А ты бы хотел путешествовать? Видеть своими глазами то, о чем рассказывают странники, знакомиться с самыми разными людьми?       — Я не знаю. — Несколько шагов они прошли в тишине. Магнус только сейчас заметил, что высокий мужчину шагал не размашисто, а мелко и медленно, подстраиваясь под него. — Странники всегда казались мне грустными.       — Да… Чаще всего они или не имеют семьи вовсе, или та от них отвернулась. В общем, тоска одна.       — А ты… — Но Рогоза его не услышал, потому что тихий вопрос Магнуса утонул в крике сапсана.       Птица взлетала в небо так стремительно, будто обожглась о снег. Магнус с Рогозой ускорили шаг и увидели в развороченном снегу капли крови.       — Он бросил добычу, что ли?.. — вслух подумал Рогоза. — Или…       — Т-там что-то лежит…       Рогоза присмотрелся, прищурившись.       — Крыса какая-то… Или ласка… Пойдем, глянем.       Им пришлось сойти с невидимой, намеченной тропы, ведущей в лес.       Рогоза осторожно подошел к окровавленному, вспоротому снегу, и аккуратно поднял на руки маленького зверя. Магнус встал рядом. Это оказалась белоснежная ласка с испачканной в крови мордочкой. Она была длинной и гибкой, пушистой, вялой, будто мертвой, но ее выдавали перебирающие воздух лапки и настороженный взгляд. Не спала, а притворялась. Звери могут притворяться?..       — Какое очаровательное создание, — выдохнул Магнус и поймал цепкий взгляд зверька. — Я думал, что они больше. Интересно, это он или она?       — А ты проверь! — сказал Рогоза и бросил ему ласку. Магнус с испугу ее поймал, растерялся.       — Только попробуй заглянуть мне под хвост! — тут же заверещала ласка, и Магнус, опять же, с испугу уронил ее в снег. Та вся ощетинилась, взбесилась и опять зашипела звонким, юным голосом, какой ожидаешь услышать от улыбчивого парня: — Варварство! Извращение в чистом виде! Ничего святого в вас нет!..       — Она говорит, — слабо пробормотал Магнус. Ласка все рассыпалась ругательствами.       — Я слышу. Лучше бы молчала, — прошептал Рогоза. — Послушай, говорящая зверушка, мы не желаем тебе ничего плохого, — примирительно поднял он руки.       — Насмехаешься? — угрожающе напыжилась ласка. Рогоза не дрогнул, а вот Магнус поежился: испачканная в крови мордочка животного внушала если не страх, то тихий трепет.       — Ну есть немного.       — Чего вам вообще надо? — проворчала ласка. — Тут обычно ходят осенью, можжевельник собирают. Вы-то сюда какими судьбами?       — Я всегда этой тропой пользуюсь, а тебя впервые вижу.       — А я животное гордое. Где хочу, там и живу.       — Почему не со своей… Ну, ласочкой?       — Не твоего ума дела! — опять взбесился зверь.       — Почему ты разговариваешь? — тихонько спросил Магнус.       — И это тоже!       Рогоза закрыл лицо ладонями и взвыл.       — Ладно, — выдохнул он. — Ладно! Магнус, это просто говорящая ласка, которая сама не знает, где она живет. Чего мы стоим?       — Ты часто видел говорящих зверей?       — Два месяца назад повстречался с волком, который скулил, как он устал. — Магнус распахнул глаза. — А чего ты? Магия в нашем королевстве — штука сложная. Знаешь ведь дворец Фрамвольва? Оттуда и по сей день вылезают твари, вот только в последнее время это происходит все чаще и чаще. Сначала ты болтаешь с человечком, которому демонская скверна иссушила половину тела, а на следующий день уже бегаешь по лесу и ловишь блуждающий пепел, дабы потом втридорога продать его каким-то спятившим ворожеям и колдунам. Король же прекратил благословлять героических искателей славы, которые в том дворце дохли, а демоны почуяли свободу, соскучились по крови.       Магнус нахмурился, поймал взгляд разумной ласки, которая после слов Рогозы как-то притихла. Две блестящие черные бусины.       Дядя часто рассказывал Магнусу разные истории. Какие-то байки, подслушанные в столице, сказки, прочитанные когда-то давно или выдуманные вот только что, дабы усыпить племянника, успокоить его и расслабить.       Больше всего Магнусу нравились сказки о четырех пророках создателя. Мудрая Хейна, пророчица несчастий и хранительница семейного очага, воинственный Адалард, ведущий за собой войска, вечно юный Дитланд и Фрамвольв. Фрамвольв, отрекшийся от своей семьи, выкравший у создателя искру жизни, построивший свой дворец и занимающийся там самыми разными таинствами. Он уродовал людей и создал демонов — тех, чьи сердца ссохлись, а тела с каждым днем все больше и больше теряли всякое человеческое тепло, как и их разумы и рассудки. Пророки давно стали легендами, но дворец Фрамвольва до сих пор стоит непоколебимым изваянием, рождающим в своих темных лабиринтах новых тварей, зараженных демонской скверной.       Самые смелые, признанные сумасшедшими, утверждали, что дворец Фрамвольва живет своей жизнью, а сам повелитель демонов живет на земле, не желая прощаться со всем земным.       — Я… Я слышал, что некоторые дети с рождения оказываются испорчены Фрамвольвом. — Взгляд ласки изменился, стал каким-то потерянным, почти удивленным, и Магнус почувствовал сильное волнение. — Дядя сказал, что и у меня что-то подобное.       Рогоза уставился на него, нахмурившись. Какое-то время между троицей висела напряженная тишина. Магнус не выдержал — он не любил быть в центре внимания.       И никогда не чувствовал себя таким грязным и виноватым.       — Идем, — пробормотал он, краснея.       — Возьмите меня с собой! — Ласка проворно и слегка нагловато вскарабкался по штанине Рогозы, и тот, отшатнувшись, предупреждающе занес руку с видом женщины, узревшей в складках юбки живую мышь. — Стой, ну! Не все же решать насилием, верно?       — Чем ты нам поможешь, зверье? — прищурился Рогоза.       — Песни петь могу!       — Ой, нет, слезай…       — Да что ж ты такой противный!       — Слушай сюда, мелкий…       — Я устал уже тут ошиваться! — отчаянно заорала ласка, вцепившись в Рогозу всеми ноготками. Тот тянул ее тельце прочь от себя, и зверек выгнулся. — Через ущелье и в тот лес страшно и там много разных тварей, а в лес перед городом и не попасть. Видали, сколько птиц? Пожалуйста!       Магнус осторожно накрыл ладонь Рогозы, забирая ласку себе. Та смотрела отчаянно, тихонько, нервно трещала.       — Ты что-то не договариваешь, — тихо спросил Магнус.       — Д-да. Но не могу сказать.       Рогоза закатил глаза:       — Ой, ну что за…       — Клянусь, что не могу! Я жить хочу! Не все так просто, дурья твоя… — ласка поймал тяжелый взгляд Рогозы и уже совсем тихонько, поджав маленькие ушки, договорил: — башка…       Магнус тяжело вздохнул. Ему казалось, что ласка в его ладонях вот-вот умрет от сердечного приступа, так сильно и быстро стучало ее сердце. То и дело она испуганно переводила взгляд то на Магнуса, то на Рогозу, явно жалея о своем маленьком размере.       — Рогоза. — Магнус чуть покраснел. — Рогоза, давай возьмем его с собой? Он все равно последует за нами. Не прямо, так втихую. — А еще зверек, кажется, может что-то знать о проклятье Магнуса.       Рогоза крепко скрестил руки на груди, выражая яркий протест. Ласка съежился в ладонях. Магнус понимал его. Он боялся услышать от Рогозы отказ — тогда будет очень стыдно.       — Ладно, — махнул ладонью мужчина, и Магнус выдохнул. — Не в моем праве осуждать подозрительных типов.       — Спасибо, Рогоза.       — Да-да…       Рогоза отвернулся, направившись дальше, но Магнус успел заметить его улыбающиеся губы. Он готов был поспорить, что и румянец от мороза стал еще ярче. Магнус двинулся следом.       — У тебя руки так вкусно пахнут.       — Под бинтами мазь. Костяшки потрескались.       — Ты не похож на драчуна. Совсем не похож.       — Они от холода.       — А что за мазь такая?       — Спроси у Рогозы.       Ласка поднял голову и взглянул на Рогозу, шагающего впереди. Кажется, спрашивать что-либо он передумал.       Зверек ловко перелез с ладоней на плечо и спрятался под плащом, щекоча усами шею.       — Как мне тебя называть? Просто Ласка?       — Ага, — как-то грустно вздохнул новый попутчик.       Солнце бледным пятном просвечивало сквозь облака.              Было решено устроить в лесу небольшой привал. Они нашли алтарь Дитланда, у которого обычно весной устраивают празднества, расселись и перекусили.       Ласка собрался было поохотиться на шуршащих в снегу мышек, но Рогоза молча отрезал ему сырого мяса, которое таскал у себя на бедре, плотно завернув его в ткань. Ласка подачку принял с той же молчаливостью, тихо чавкая и вгрызаясь в розовую мякоть своими мелкими, острыми зубками. Хоть какую-то связь они наладили.       Алтарь представлял собой самого Дитланда, вырезанного из камня. Ребенок в натуральную величину стоял на коленях, сложив руки в молитвенном жесте: расслабленные пальцы, подушечки правой руки лежат меж пальцев левой. Из одежды на нем была рубаха до пят.       Пока Рогоза с Лаской ели, обсуждая охоту, Магнус решил отряхнуть алтарь от снега. Он убрал снежную шапку с макушки мальчика, отряхнул его волосы, лежащие на плечах и спине, накрыл ладонью его пальцы и заглянул в лицо.       — У тебя крошки на щетине.       — А у тебя морда вся в крови. Злобное животное. Выдрал невинной птичке печень?       — Птичка чуть меня не сожрала!       — Ну, такова уж природа хищных птиц, — философски изрек Рогоза, а потом коротко взвизгнул.       Магнус обернулся. Рогоза сжимал ладонь, а Ласка с гордым видом победителя восседал на сумке.       — Не ссорьтесь, пожалуйста, — тихо попросил Магнус. Ласка чуть поджал ушки. Рогоза так не умел, поэтому насупился и прижал колени к груди.       Магнус сел перед статуей ребенка на колени, прямо в снег.       Согласно легенде, которую не рассказывают маленьким детям и которую дядя рассказал еще тогда, когда Магнусу было восемь лет, Фрамвольв был влюблен в свою сестру, Хейну, но понимал всю обреченность своих чувств. Однажды он понял, что Дитланд, юный и веселый, красив так же, как и сестра в его годы.       Фрамвольву не было никакого оправдания. Он изуродовал братца, пытаясь сделать из него Хейну, но ничего не вышло. Поэтому у Дитланда отсутствовала кожа на правой стороне лица. Просто содранное месиво, обнажающее сухожилия. Художники и скульпторы сглаживали такие подробности. Магнус провел пальцами по открытому черепу мальчика. Левая сторона лица безмятежно улыбалась, а правая скорбела.       — Пускай Дитланд и олицетворяет детство, веселье, радость и весну, но мне от него всегда было не по себе, — пробормотал Ласка за его спиной.       — Мне кажется, это означает, что дети всегда чистые и открытые. Дитланд же простил брата после всего, что он с ним сделал.       — Подобное не заслуживает прощения. — Рогоза встал рядом, сел на колено и положил перед алтарем грубо вырезанную из дерева фигурку. В ней угадывалась птичка. — Никогда и ни за что.       Голос Рогозы звучал как-то глухо, будто он сам сталкивался с чем-то подобным. «Он же наемник, — с тоской подумал Магнус. — Убивает, крадет. Видимо, не каждый человек привыкает к насилию».       — Легенды — это не пособия.       — Правда. Они учат жизни.       Оставив подношение, троица двинулась дальше.              Флейта настойчиво ударяла его по ладони с каждым шагом, просясь в руки, чтобы одарить воздух какой-нибудь веселой песенкой, но Магнус не разрешал себе даже касаться ее голой кожей. В прошлый раз, когда он сыграл, это услышал Рогоза и какой-то волк. Мало ли, какую опасность он может накликать тут, на дороге. Быть может, он вовсе заставит реку выйти из берегов?       Он не знал, на что способен, но сам факт того, что его музыка приносит несчастья, уже немало тревожит. Еще хуже то, что флейта зовет. Не настойчиво, между делом, но мысли об игре кажутся невинными и добрыми.       — Уже темнеет, — пробормотал Ласка.       — Зима, — коротко ответил Рогоза. Он почти не говорил с того самого момента, как положил к коленям Дитланда деревянную птичку, будто оставил в дереве все свое веселье и задор. — Зато ярче видны огни Фенсельхольца. Вон они, моргают.       Идти стало веселее. Магнус приободрился. Цель теперь не казалась какой-то далекой и пустой. Поскорее бы добраться до Сиштада.       — Пусти меня в сумку, — попросил вдруг Ласка. Магнус покосился на него. Тот плавно покачивался при каждом шаге. — Я сейчас засну и свалюсь.       — Хорошо…       Ласка юрко нырнул в сумку из его ладони.       — Не задохнешься?       — Нет, закрывай. Начну пищать — откроешь.       Магнус закрыл клапан.       Без Ласки на плече идти рядом с Рогозой стало как-то сложнее. Мужчина явно ворочал в голове какие-то сложные мысли, то и дело опуская взгляд и хмуря густые брови.       Магнус не любил людей, а в особенности мрачных взрослых, поэтому он старался дышать как можно тише, чтобы лишний раз не раздражать спутника.       Город встретил их фонарями, каменными улочками и деревянными домами. Рыбацкая хижина, находящаяся прямиком над рекой у берега, весело пыхтела дымоходом. Сам рыбак, седой старичок, увидев Рогозу, кивнул ему. Рогоза вернул кивок, улыбнувшись. Магнусу тут же стало легче.       —Ты бывал тут раньше? — хрипловатым от неуютного молчания голосом спросил он.       — Проще сказать тебе, где я не был.       Перед постоялым двором они направились в лавку, над дверьми которой была изображена игла с вдетой ниткой. Внутри пахло старым мехом и залежавшимися жирными нитками.       Так же пахло и дома у Магнуса, когда отец стриг овец, а мать потом пряла пряжу. Колесо мягко вертелось, грязная пряжа наматывалась на катушку. Лицо у мамы было несчастным. Магнус попытался вспомнить: грустные глаза, хмурые брови, поджатые губы. Темная прядь скрывает глаз. Лицо у нее было грубым и всегда задумчивым, как и у папы. Магнус рано понял, что они не улыбаются друг другу, не ведут себя искренне. Возможно, один Магнус, маленький, хрупкий ребенок, стал причиной того, что они не стали расходиться.       Руки у мамы были тонкими и мозолистыми, гибкими. Магнус не помнил их тепла. Всегда они были холодными.       — Шкура продана, осталось мясо… Магнус, чего задумался?       — Да так. — Он взглянул на Рогозу, поймал его взгляд, но не отвел глаза, как делал обычно. — Ничего.       Рогоза промолчал. Магнусу показалось, что тот шагнул чуть ближе и коснулся самыми кончиками пальцев его забинтованных костяшек.              Одеваться не хотелось совершенно, и какое-то время Магнус стоял в одном полотенце, лениво вытирался и трепал наконец-то отмывшиеся от жира волосы. Кожа расслабилась, дышала жаром, свежестью и цветочным мылом. Ласка, которому Магнус любезно зачерпнул горячую воды ковшом, тоже устал плескаться. Его разморило, и он дремал, положив чистую мордочку на деревянный край ковшика. Пенная вода в бадье переливалась под пламенем свечей.       Магнус вытер уставшее тело и надел свежее нижнее белье и рубашку, которая пахла шерстью нового знакомого. Он разбудил Ласку, мягко погладив его макушку пальцами, и тот проснулся, утробно муркнул.       Магнус вынес его из умывальни, осторожно завернув в полотенце.       Пока слуги меняли воду, Магнус, спокойный и чистый, горячий и влажный, ел горячий хлеб с таким же горячим грибным рагу. Ел лениво и вяло, запивая чаем.       Пока он мылся и нежился в горячей воде, его голову занимала только сладкая усталость. Сейчас мысли постепенно начали заполнять черепушку. Цель теперь казалось такой близкой, что вот — протяни руку и ухватись за нее. До Сиштада всего ничего, а там он излечится, вернется к дяде, и они будут жить у него в уютном, небольшом доме, забудут обо всем плохом и обретут покой.       Рогоза потянулся, покряхтел, похрустел всеми косточками в позвоночнике, и эти звуки возвратили Магнуса в реальность.       — Вода готова, милсдарь.       — Спасибо, — бросил Рогоза в спину служанке.       Минут десять Магнус слушал плеск воды и тихие стуки. По улице отдаленно, приглушенно прокатилась телега. Пробежали, стуча каблучками по расчищенной площади, резвые дети, окликивая друг друга, как синички.       Магнус сел на кровати, скрестив ноги, слушая эти звуки и рассматривая сверкающую под пламенем свечей флейту. Она выглядела как меч, грустно звенела, зовя.       Магнус зажал уши, но протяжное пение раздавалось прямо изнутри. Пело то, чего не должно было быть внутри.       Песнь тянула к флейте.       — Ты чего?       Магнус оторвал ладони от ушей.       Рогоза странновато на него взглянул, но вежливо промолчал, усаживаясь на свою кровать.       — А шерстяной где?       — Спит в сумке. — Магнус пододвинул к мужчине его порцию, в которую переложил половину своей. — Можно я задам несколько вопросов?       — О-о-о, это как на допросе? — вяло оживился Рогоза. — В чем ты меня подозреваешь?       — Это, ну… Немного серьезные вопросы, — неловко пробормотал Магнус.       Рогоза вскинул брови. Влажные, они забавно топорщились. Мокрые волосы вились, и он убирал их, орудуя кожаным ремешком.       Магнусу стало не по себе, словно он предложил мужчине что-то возмутительное.       — Н-но если ты против, то ладно, это не смертельно важные вопросы…       — Да успокойся ты. — Рогоза прекратил сцеплять кудри в хвост и приступил к еде. — Я не против. Мы и без того идем вместе, так что надо было узнать друг друга еще тогда, у костра. Давай так: задавай вопрос, и на него отвечаю сначала я, а потом и ты. На один и тот же.       — Хорошо. — Магнус в волнении теребил кружку с чаем.       — Чего молчишь?       — Жду, когда ты поешь.       — Задавай, — нетерпеливо махнул Рогоза куском хлеба. — Навряд ли твои вопросы испортят мне весь ужин.       «Очень может быть, что ты мне за них врежешь, » — нервно подумал Магнус.       — Так… Какое у тебя имя? Не кличка.       — Что-то ты темнишь… — прищурился Рогоза, жуя гриб. Его лицо было подвижным. Всегда, будто тот все выражения тренировал, часами сидя перед зеркалом. — Ладно. Астор Влах.       — Магнус Фекар.       — Рад знакомству.       Магнус быстро улыбнулся в ответ.       Наемник. Высокий, стройный мужчина с кудрями и щетиной, одетый как охотник и носящий на бедрах колчан и кинжал, а на спине — лук. Услышал тоскующую мелодию ночью в лесу, пошел на нее, спас парня сначала от волка, а потом и от обморожения. Узнал, куда тот идет, и пустил под свое крыло, ведь им по пути.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать восемь будет. Почти тридцать.       — Мне шестнадцать.       — Серьезно? Я думал, тебе тринадцать.       Магнус тихо, нервно усмехнулся.       — Что тебе нужно в Сиштаде?       — Начальник хуже старой карги. Приказал мне там… Ну, — Рогоза отпил из кружки, — убить одну женщину. Наши разведчики нарыли, что она многих в могилу свела под предлогом помощи.       Рогоза явно не договорил, но умолк, так что Магнусу пришлось ответить самому:       — Я сыграл на флейте, и родители, услышав музыку, словно обезумели. — Магнус поднял взгляд и наткнулся на неожиданно серьезные глаза Рогозы. Тот все молчал, но уже не ел, внимательно слушал. — Они убили друг друга, и дядя сказал, что знает, кто поможет мне исцелиться. Одна женщина, Росвита Кромберг, может что-то знать. Она — моя надежда на тихую и спокойную жизнь.       Магнус увидел, что на мгновение брови Рогозы дернулись, и удивился — неужто тот не в силах держать лицо?..       — Когда я услышал твою игру, то не хотел никого убить. Только поплакать чутка, да деревья от тоски попинать. А ты пробовал не играть на флейте? — беззлобно спросил Рогоза, вновь приступив к еде и оторвавшись от разглядывания инструмента, стоящего у стены.       — Она будто зовет меня. Святые, только не называй меня сумасшедшим.       — Ни в коем случае, — улыбнулся Рогоза.       Магнус был уверен: тот нервничал.       Незатейливый пазл сложился в голове легко, как нож выходит из смазанных ножен. Магнус старался не выдавать себя и своих мыслей, но было бесполезно — они думают об одном и том же.       Магнус вздохнул.       — Что… — Магнус осекся, вспомнив вырезанную Рогозой фигурку птички и задумчивого мужчину после этого. — Что с твоими близкими?       Рогоза перестал есть.       Магнус медленно вздохнул, чувствуя, как стыдливая краска заливает его щеки.       Но Рогоза не выглядел раздраженным или злым. Он просто отпил чая и начал говорить.       ***       Рогоза похрапывал, обнимая подушку.       В комнате царил полумрак. Ставни были плотно закрыты.       Магнус очень тихо поднялся с теплой постели, и все тело обдуло холодом, оно покрылось гусиной кожей. Он оделся, обулся, тщательно зашнуровав ботинки, накинул плащ. Все это он делал как в кошмаре, когда любое действие может обернуться бесконечной пропастью.       Он потянулся к сумке, лежащей на столе, и тут же замер, заметив открытые глаза мужчины.       — Ты куда? — хрипло, сонно спросил Рогоза, не отрывая щеку от плеча.       Сердце Магнуса болезненно разодрали раскаленные, тупые ножницы. Он поправил шнуровку на сапоге.       — Спи, еще рано. Я в туалет.       — Только недолго, — пробормотал Рогоза и укрылся получше, отвернувшись. Одна тьма кудрей осталась видна на белоснежной подушке.       Магнус повесил на плечо сумку с флейтой, вышел из номера, аккуратно прикрыл дверь и прижал ко рту ладонь, чтобы не было слышно никаких других звуков. Он хотел кричать, громко и оглушительно.       В таверне на первом этаже было темно, только на одном из столов горела свеча. За столом сидела и разглядывала пламя молодая девушка. Магнус ее узнал — хозяин таверны обращался к ней вчера не иначе как к доченьке.       — Простите… — Она тут же перевела на него незаинтересованный взгляд. Магнус едва не пошел на попятую. Он сжал ремень сумки. — Мне лошадь до Сиштада. Оставлю ее на тамошнем постоялом дворе.       — Четыре серебряника, — пробурчала девушка, а затем встала с тяжелым вздохом. — Сейчас я дам тебе Углицу. Она быстрая, но нрав у нее нервный.       — Вам нравятся лоша… — но девушка уже скрылась в комнатке за прилавком.       У Магнуса невыносимо стучало сердце.              Полы плаща развевались, хлопали на ветру. Магнус, слушая назойливый зов флейты, убеждал себя в том, что он все сделал правильно. Рогоза не маленький ребенок, а взрослый мужчина, переживший слишком многое. Магнуса нельзя назвать предателем, потому что он всего-то хочет излечиться. Им нельзя идти к той, которому одному из них было приказано убить ее.       — Так надо, — прохрипел Магнус сам себе. Раздражали мысли, раздражала флейта, раздражал свой характер, который не может, ну не может оставить это просто так!.. — Если он… Если он считает нас друзьями, то поймет. Поймет…       — Магнус! — проорали прямо в ухо, и Магнус вскрикнул. Углица испуганно вспахала снег копытами и остановилась, возбужденно, изумленно фыркнув. Ласка, сидящий на плече, злобно перебирал лапками. — И что же Рогоза поймет? Что ты бросил его?       — Ты все слышал?       — Да, все. Вам надо было идти вместе, — злобно, отчаянно проскулил Ласка       Магнус уставился на него.       — Почему ты не можешь сказать?       — Не могу и все тут. Но ты идиот, Магнус. Знай это.       — Ласка…       — Я о тебе забочусь.       — Идиотская у тебя забота, — пробурчал обиженный Магнус, вновь ухватывая поводья. Он ткнул Углицу пятками, и та вновь понеслась, радуясь позволению. — Вылез и назвал идиотом.       Ласка вздохнул.       — Дай я залезу в твой рукав.       Рыночная площадь была красивой. Вымощенный узорной каменной кладкой круг опоясывался по краям самыми разными лавками. Красные, синие, деревянные и простые, без навеса. Торговцы и торговки зазывали, а люди смеялись, болтали, кричали и пробовали, примеряли и сбивали цену.       Магнус чувствовал себя так, будто он сидит в банке. Ничего не слышит, не чувствует других. Сам со своими проблемами и наедине с музыкой, которую слышит он один и которая рвет его кожу.       Он вернул Углицу на постоялый двор, а сам спросил, где живет Росвита Кромберг.       Ее дом он нашел довольно быстро — тот стоял вдали, отвернувшись от самого города.       Постучался.       Под кожей зудело.       Дверь ему открыла женщина в стареньком, синем платье и с темными волосами, завязанными в низкий пучок. Виски были седыми, будто их тронула зима.       Она окинула его недовольным, хмурым взглядом черных глаз.       — Вы — Росвита Кромберг?       — Чего пожаловал?       — Я… — Во рту пересохло. — Мне сказали, что вы можете мне помочь.       — Ох. — Она тут же вся оживилась, будто озарилась каким-то светом изнутри, приоткрыла дверь. — Заходи, конечно.       У нее в доме очень сильно пахло пылью и свечами.       — Вы такие редкие… Последний приходил ко мне два года назад.       — Каким он был?       Женщина вскинула брови, пожав плечом.       — Чуть старше тебя. Неспокойный и острый на язык. Его выгнали из деревни после того, как он устроил самый настоящий хаос на празднике.       — Вы помогли ему?       — Конечно. — Ласка завозился, и Магнус на мгновение вжал руку в живот, чтобы его утихомирить. — Моя задача — помогать людям. Не просто так я с рождения была отмечена светом.       Она привела его в комнату с плотно зашторенными окнами. На стенах были какие-то странные пергаменты и полотна, изображающие какие сюжеты легенд, а какие и вовсе созвездия. У одной из стен стоял шкаф с книгами. Магнус осматривал все так тщательно, чтобы не слушать зов флейты, какой-то нервный и зудящий.       Росвита зажигала свечи на круглом столе, стоящем посреди комнаты. Он был накрыт алой тканью, посреди лежало кверху обратной стороной зеркало, у свечей рассыпались самые разные камни: драгоценные и не очень, блестящие и шершавые.       — Присаживайся. — Магнус покорно сел спиною к стене, на которой были изображены четыре пророка. — Как тебя зовут, юноша?       — Магнус.       — Магнус…       Руки ее были ловкими. Она взяла горсть камней и бросила их на стол. Те проехались по нему.       — Тебе известна легенда о Фрамвольве и тридцати музыкантах? — Магнус кивнул. — Расскажи.       — Фрамвольв… решил подарить Хейне тридцать музыкантов, которых наделил даром к музыке. Их песни вызывали у… У слушателей самые разные эмоции.       — Не совсем так. Не совсем все. — Она взяла в ладонь пару зелёных камней. — Из-за чего тебя выгнали из твоей деревни, Магнус?       Рогозе говорить об этом было гораздо, гораздо проще.       — Меня не выгнали. Дядя все замял. — Магнус сжал свои колени под столом. Магнус ответил глухо, едва-едва шевеля губами: — Родители услышали мою игру, попытались отнять флейту, начали ругаться, а затем убили друг друга.       Какое-то время было тихо.       — Пророки покинули нас, оставив нам в подарок такое восхитительное королевство. Фрамвольв оставил один мрак. Наследил больше всего, оставив после себя чистую тьму. Опасную болезнь, которая оскверняет душу и заставляет ее гнить. — Магнус слушал, наблюдая за пламенем свечи и боясь смотреть ей в глаза, наполненные злобой. Хриплый голос звенел. — Триста с лишним лет назад, когда Фрамвольв задумал обмануть Адаларда, подарив ему свое войско, состоящее из демонов, Темный Властитель имел почет. У него было имя, был великолепной красоты дворец, в подвалах которого кричали изуродованные люди, звери и древние драконы. Он пытался создать идеал. Стремился к упорядоченному хаосу.       Примерно тогда он создал музыкантов. Они играли, они вызывали эмоции, верно, но даже Пророкам не чужды человеческие пороки, те игры, в которые сейчас играют короли. Несколько музыкантов были воинами. Фрамвольв создал их, дабы те убивали, сеяли смуту. — Росвита подняла зеркало и повернула его прямо на Магнуса. — Создал вас.       Магнус увидел, как распахнулись его глаза. Под ними залегли глубокие, темные круги, губы потрескались, темные, почти черные волосы были растрепанны.       — Я не понимаю…       — Ты — музыкант Фрамольва. — Росвита склонила голову к плечу. — Я на своей памяти вылечила пятеро юношей и девушек, но ни один из них не убивал. Вы все редкие, но тебя… Тебя вижу впервые. — Росвита вдруг убрала руки со стола и прижалась спиной к спинке стула. — Сыграй мне.       — Нет. — Магнус поднял на нее взгляд. Ему было страшно, мерзко. — Нет, не сыграю, это опасно.       — Но ты же хочешь.       Магнус вновь взглянул на себя, прося совета, но юноша по ту сторону стекла не знал, что делать. Беспомощно смотрел, такой бесполезный и… И испорченный.       Дрожащей рукой Магнус снял флейту с плеча, приставил дульце к губам, прикрыл ресницы.       И начал играть.       Флейта скучала, отозвалась так, что Магнус прикрыл глаза.       Но сыграть мелодию у него не вышло.       Он ощутил отвратительно болезненное ощущение в кисти, вскрикнул и убрал флейту, махнув ею, но ему было наплевать, что там происходит с миром — главное, что связь оборвалась! Да так, что голова затрещала, а в глазах заклубился мрак.       Магнус очнулся только тогда, когда на его шее сомкнулись чужие руки. Тонкие, женские, и как оказалось, очень сильные.       — Отродье Фрамвольва… — она не скрипела, она говорила спокойно, хмурясь. — Знал бы ты, как вас ненавидят сами пророки. Ты — убийца. Ты демон, ты просто отрепье, которое не заслуживает ничего…       Он сжал ее локти. Шею под чужими ладонями невыносимо жгло. Воздух кончался, сердце стучало где-то в горле, чередуясь со стуком от головной боли. Магнус слушал ее и понимал, что она права.       В глазах темнело.       Горячая тошнота зажгла кожу.       В рукаве что-то шевельнулось, а затем из него вынырнул белый лоскут, пробежал по руке Росвиты и прыгнул ей прямо на лицо.       Женщина вскрикнула, пустила Магнуса и отшатнулась. Магнус тут же рухнул со стула. Росвита схватила Ласку и швырнула об пол.       — Я тебя помню, — вдруг дико усмехнулась она, смотря на ощетинившуюся Ласку. — Что, как живется в новом теле?       В следующее мгновение она обрушила на тельце Ласки каблук домашних туфель, а после отшвырнула обмякшее тельце к шкафу с книгами.       Магнус тут же испытал ужас еще более сильный, покрылся холодным потом.       — Порченые не заслуживают…       Магнус сжал зубы, схватил со стола зеркало, замахнулся и ударил Росвиту по голове.       Затем еще.       И еще.       Он бил, пока тело не прекратило дергаться и издавать невнятные вскрики и хрипы. Бил, пока крошка, отражающая сотни осколков Магнуса, не обсыпала все вокруг.       Бил, пока не выдохся.       Без мыслей, без чувств, только лишь с жаждой заткнуть, отомстить, сделать больно. Он стоял над ее телом, переводя тяжелое дыхание. Вместо лица у нее было кровавое месиво.       Магнус закрыл глаза, сел на стул. Осторожно он поставил окровавленное, разбитое зеркало на стол.       Какое-то время он сидел, пытаясь собрать мысли в кучу. Кровь, никакого лечения нет… Крошево черепа и осколков, он вечно будет болен… Он убил человека… «Три пути, два выбора…»       Магнус всхлипнул, с силой сжал волосы на затылке, зарычал, пытаясь утихомирить сознание, но ничего не вышло, и он заскулил, заплакал почти по-звериному, крупно вздрагивая всем телом.       «Три пути, два выбора». Пошел по одному — выбрал, сам того не зная, Рогозу.       А этот выбор он сделал сам.       Когда все слезы ушли и не осталось ничего, кроме бесконечной усталости, Магнус повесил волнующуюся флейту за спину и присел на корточки у шкафа с книгами, осторожно минуя кровь.       Белоснежное тельце лежало, как упало. Словно неживое.       Магнус проглотил нервную дрожь, тронул Ласку пальцами.       — Эй… Ласка… Ласка, очнись. — Магнус сел на пол. — Ты такой же, как и я, да? Ты тоже хотел излечиться от этого? А она… Она превратила тебя в ласку. Так, чтобы ты не мог ничего никому рассказать. И остальных превращала. Рогоза говорил про говорящего волка… Вы… Вас просто называют демонскими выродками, хотя вы и близко не подходили к дворцу Фрамвольва.       Он говорил, чтобы перекричать мысли, протягивал одну единственную нить, нужную ему сейчас и которая грозила затеряться в беснующихся «Я только что убил человека голыми руками», «Я бросил того, кто спас меня и поделился самым сокровенным», «Мой друг спас мне жизнь, а после умер».       После смерти родителей Магнус плакал, долго и нервно. Все было в крови, а тела больше не дышали. Он не знал, что делать. Все для него было потеряно, только флейта плакала в углу, скорбя вместе с ним.       Сейчас Магнус не торопился. Он думал, куда теперь идти. Наверняка у старухи найдутся деньги.       Он последний раз тронул Ласку, вздохнул, а после облегченно улыбнулся:       — Ты живой!..       — У меня болят внутренности…       Магнус аккуратно взял его в ладони. Хотелось выйти на свежий воздух, вдохнуть полной грудью.       — У тебя на лице кровь.       — Где?       — На носу.       Магнус, избегая смотреть вниз, осмотрел стены вместе с Лаской, лежащим у него на руках. Звук чужого, хриплого дыхания отрезвлял. На стенах не было ничего интересного, только пара легенд: про Хейну, которая дарит Адаларду копье, выкованное мастерами своего дела из лунных лучей, да про Дитланда, плетущего венок, дабы проводить умирающую в спокойствии женщину в последний путь.       Одно из полотен отличалось от других. Серебряными нитями по черной ткани было вышито, как копье Адаларда отрезает Фрамвольву четыре пальца с левой руки — месть за изуродованного брата. В другом углу полотна Фрамвольв стоит на коленях перед своей семьей, прося прощения и сложив ладони в молитвенном жесте. Вместо пальцев у него железные когти.       Магнус очнулся от рассматривания полотна лишь тогда, когда позади раздался тихий-тихий звук тухнущего пламени.       Одна из свечей догорела.       Улица окутала спасительным холодом. Зуд пропал, сомнения исчезли, метания тоже. Стало как-то спокойно. Магнус сел на крыльцо, обнял свой живот. Ласка растянулся на его руках, тихонечко поскуливая.       — Я рад, что ты жив.       — Наконец-то она сдохла.       Магнус приложился виском к стене, прикрыл глаза.       Где-то вдали сходил с ума пес, кто-то смеялся, кто-то плакал. Катили телеги, быстро перебирали снег чьи-то ноги…       — Магнус.       Магнус открыл глаза.       Рогоза стоял с обеспокоенным лицом. Чуть встрепанный, пахнущий лошадиным потом и своим запахом, запахом мяты и душицы       — Загляни внутрь, — пробормотал Магнус.       Рогоза нахмурился, зашел. Какое-то время были слышны шаги. После они остановились. Рогоза вышел, закрыл за собой дверь и привалился к ней.       — Кто-то уже побывал тут до меня?..       — Я. — Магнус закинул ногу на ступень, повернувшись к Рогозе. Рогоза пялился на него, как на живого пророка. — Я должен извиниться за то, что выполнил за тебя твой заказ?       Какое-то время они смотрели друг на друга, а потом Рогоза отвел взгляд и вздохнул.       — Начальник почему-то не хотел, чтобы она и дальше промышляла излечением больных, — проговорил он и извлек из кармана бумагу, продемонстрировал Магнусу королевскую печать и пояснил: — Нашел у колдуньи в шкафчике. Нам из-за приказа Ладвига пришлось идти против самой короны. Она и прочие колдуны помогает не только… Музыкантам, но и многим другим, которых тянет ко всякому… странному.       — Твой начальник что-то знает…       — Может быть. Может совсем спятил. Он верит, что в вас, таких редких, есть сила, которую можно приручить. — Рогоза сложил бумагу и положил ее в карман. — Свихнулся.       Рогоза все еще был закрыт, зажат, чуть хмурился.       Магнус шагнул и опустил голову, вжавшись ему в плечо лбом.       — Рогоза…       — Сначала я подумал, что с тобой что-то случилось, раз тебе пришлось уйти. В спешке оделся, выбежал к хозяину, а он сказал, что ты еще утром взял лошадь до Сиштада и был таков. Ты даже записку никакую не оставил.       — Я не думал, что ты будешь волноваться.       Рогоза резко, по-бычьи выдохнул.       — Конечно. Все-то паренек, к которому я успел прикипеть, исчез рано утром.       Магнус отстранился, поднял голову. Темные глаза смотрели на него с легким прищуром.       — Никогда больше не уходи, — с нажимом сказал Рогоза, и это звучало так, будто им предстоит пройти вместе еще сотню разных троп.       — Не уйду, Рогоза, обещаю. — И Магнус согласен на такой расклад.       Медленно они двинулись прочь от этого дома, плечом к плечу.       Магнус почесал шею, но жжение не прошло, и он начал расчесывать это все с силой и характерным звуком, убрал с нее волосы…       А они не убрались.       — Ты чего… Ох ты ж, клянусь копьем Адаларда, у тебя шерсть на шее!       Магнус обомлел.       — Как это шерсть?       — Ну… Вот так. В-волчья, кажется, черная, грубая. — Рогоза заставил его повернуть голову, чтобы получше все рассмотреть.       — У нее не вышло превратить меня в зверя полностью, — пробормотал Магнус, оглаживая пальцами свою шею. Он только сейчас понял, что это останется, кажется, на всю жизнь. Увидев непонимающий взгляд Рогозы, он ответил: — Она и другие превращали… Ну… Нас в зверей. Ласку тоже. Он такой же, как и я. Почти.       Рогоза опустил на Ласку скорбный взгляд.       — Что с ним случилось?       — Она наступила на него и бросила о стену. Он жив, просто у него все болит.       Рогоза помрачнел.       — Славно, что ты ее прикончил. — Рогоза почесал шею. — После того, как я впервые убил, я весь вечер трясся у камина. Ладвиг навестил меня и заставил напиться. Не хочешь напиться?       — Хочу тишины. Отдохнуть.       Рогоза кивнул.       Они шли по улочкам: наемник и юный музыкант, бережно несущий тихонько посапывающую ласку.       И неясно, что их все может связывать в один тугой клубок, но события развернулись так, что связи крепко-накрепко привязывали их друг к другу по рукам и ногам.       «Сила, которую можно приручить…»              Домик, к которому они подходили, минуя сугробы и деревья, был покосившимся и обветшалым. Ставни едва-едва держались, готовые сорваться вниз, забор лениво щетинился своими зубьями, но оборона никакие плоды не приносила — половину уже растаскали.       — Что она тебе говорила? — спросил Рогоза, прочищая печь. Магнус не знал, чем себя занять, поэтому просто сел на корточки, прислонившись к стене.       — Не боишься, что дым увидят?       — Эти глазастые просто подумают, что очередной бродяга решил тут отдохнуть. — Рогоза отряхнулся. Рядом с печью уже лежали оторванные от забора плашки, и он принялся набивать ими пасть печи.       Магнус тихо пересказал ему произошедшее у колдуньи, и какое-то время все молчали.       Рогоза вынул кресало, и огонек принялся облизывать сначала трут, а после и поленья.       В его темных глазах отражались эти кроткие языки юного пламени, и Магнус почувствовал, что должен что-то сказать, говорить и говорить, только бы Рогоза понял все его мысли.       — Рогоза…       — Ты сейчас прямо сидя заснешь.       Магнус тяжело сглотнул.       — Мне так много тебе нужно сказать, — отчаянно протараторил он.       Рогоза вдохнул, задержал дыхание и шумно выдохнул.       — Мне кажется, я узнал все, что мне нужно. Если ты соврал — ладно, это твое решение. Но я тебе верю. Ты позволишь мне довести тебя до твоего дома? Хочу… Ну, хочу, чтобы с тобой все хорошо было.       Магнус послушал тихие щелчки из камина, посмотрел в темные глаза и увидел в них такое знакомое тепло, что выбора не оставалось никакого, и он кивнул.       — Я буду очень благодарен тебе, Рогоза. Вообще за все.       Он заснул, укрывшись плащом Рогозы. Плащ пах мятой и душицей       ***       Магнус не торопился. И потому неспешно шел по едва ли не плоским ступеням.       Громадная, безликая статуя, плащ которой был соткан из пепла, приближалась. Под капюшоном клубилась тьма.       Лестница оканчивалась дверью. Высокой и черной, узоры на которой напоминали переплетенные ветви можжевельника.       Магнус любил зимними ночами выходить во двор и, слушая тишину, смотреть на звездное небо. Яркое, такое далекое, но вместе с тем такое близкое…       Сейчас кругом были звезды. Его окружала звездная ткань. Далекая, невыносимо далекая. Но протяни ладонь — и обожжешься холодом о какую-нибудь из звезд.       Магнус толкнул двери, и те послушно впустили его. Он сделал пару шагов, и двери закрылись.       Магнус оказался в зале, в каком поместилось бы еще с пару десятков его родных домов. Высокие, ужасно высокие сводчатые потолки блестели. Узоры будто нарисовали серебряной кистью. Только Магнус подумал о том, как тут темно, и сделал шаг, как тут же зажегся свет. Сам собой. Раз — и зажглись факелы, вспыхнули огоньки на люстре, так похожей на какую-то корону.       Зажглись свечи и на длинном столе, что стоял чуть правее от трона.       Магнус помотал головой, но ничего не исчезло.       — Наконец-то я встретился с тобой. — Магнус взглянул на трон и остановился. Мужчина улыбнулся шире. — Магнус!..       — Фрамвольв.              Пророки всегда были недосягаемыми звездами, а Магнус сейчас видел одного из них наяву. Он был уверен, что это не сон и не кошмар.       Фрамвольв выглядел, как простой мужчина. Красивый, поджарый, с худым лицом и темными волосами, струящимися по плечам.       Он грациозно поднялся с трона и спустился со ступеней, подошел к Магнусу, который вовсе не прирос к полу, а просто ожидал.       Кроваво-красная рубаха, расшитая черными нитями, так похожими на испорченные вены, была заправлена в брюки с заклепками. Высокие сапоги на каблуках смотрелись удивительно странно. В них мужчина, бывший выше Магнуса на две головы, выглядел еще внушительнее.       Всегда Фрамольва изображали в темных пластинчатых латах, повторяющих его узкую фигуру, и видеть пророка наяву, да еще и в таком простом виде было очень необычно.       Фрамвольв положил свою левую ладонь ему на плечо.       Магнус смотрел в светло-серые, почти белые глаза, и впервые в жизни у него не возникало желание отвести взгляд. Будто он смотрел в глаза слепому.       Тяжелая рука мужчины переместилась и ювелирно подцепила его подбородок. Магнуса передернуло от ледяного холода железных когтей.       — Ох, Магнус, Магнус. — Он медленно осмотрел его, изучая, словно впитывая его образ, чтобы потом описать кому-то, как же выглядела его жертва. — Выпьешь со мной вина?              — Где я?       — В моих Чертогах. — Фрамвольв двинул к нему кубок, наполненный жидкостью, до тошноты напоминающей кровь. — Уютно тут, да?       — Тут ты и создавал уродов? — не выдержал Магнус.       Фрамвольв ни капли не смутился. Он выглядел слишком по-простому. Не так должно выглядеть недосягаемое.       — Тебя в том числе, — улыбнулся Фрамвольв. Он сцепил пальцы, положил ладони на лоб и лег на спинку стула, смотря на Магнуса как-то игриво, как мог бы смотреть сытый кот. — Сразу перейду к основному. Душу нельзя надолго отрывать от физического тела, это чревато разрывами.       — Ты все это затеял?       — Ага.       — А поподробнее?       — Да, я все это затеял.       — С какого момента?       — С того самого, как твоя скверна поразила меня всплеском своей силы. — Железные когти сжали бокал. Фрамвольв отпил темное вино. Голос его лился горьким медом, сияющим на солнце — звонким, мягким. — Такого не было уже очень и очень давно, и тот момент я абсолютно по-идиотски пропустил. Девчонка умерла — жители городка морили ее голодом, называли… Неважно, кем там ее называли.       — Почему ее не отправили к колдуну? Хейна, она бы…       Грудь Фрамвольва тяжело качнулась от тяжелого вздоха.       — Не смей, — медленно, тяжело проговорил он, — упоминать ее, пока я сам этого не сделаю. — Он закрыл глаза и перевел дыхание, устало заговорив: — Прости, прости, нервы! Нервы совсем расшатались… Колдуны пользуются моей магией, выдавая ее за светлое начало Хейны. Только я мог менять физическую форму объектов, да и то не без помощи искры Священного Пламени, чем и занимались эти самозванцы.       — Почему ты не вмешивался?       Фрамвольв не ответил. Он спрятал улыбку за кубком       Магнус осмотрелся. Тут было так… Темно и пусто. Днем, наверно, тут много людей. Мельтешат аристократы в богатых одеждах, слуги в темных платьях… И все до одного — демоны с черной кровью.       — Зачем ты это все устроил? — с нажимом спросил Магнус. Манера пророка вести себя вот так, будто самому предлагая додумать, бесила.       — Мне интересно, за кем ты будешь следовать, — охотно ответил Фрамвольв, поставив кончик острого ногтя на край кубка. — У тебя так много путей, так много людей, за которыми ты с радостью пойдешь, виляя хвостом. — Фрамвольв отпил вина и мягко, тепло улыбнулся: — Ты же как глупый щеночек. Привяжешься к тому, кто даст кусок свежего мясца. Я не виню, не обвиняю, я просто говорю факт: ты совсем еще ребенок.       Магнус почувствовал укол отчаяния от этих слов.       — Я предлагаю тебе работать на меня. Не слепо служить, подобно прирученному псу, а просто исполнять приказы.       — А взамен?       Фрамвольв улыбнулся в кубок, явно растягивая момент.       В его глазах отразился блеск.       — Я верну тебе родителей.       — Нет.       Фрамольв тут же нахмурился, растеряв весь свой томный, величественный вид.       — Как это нет? — резко, растерянно спросил он, осматривая Магнуса. Но тут же растерянность на его лице сменилась мягкой улыбкой. — Хорошо. — Он склонил голову к плечу. — Я тебя понял, Магнус.       — Отлично. А теперь верни меня назад. — Пророк оказался не лучше гадкого человека, который уверен в том, что ему, как обладателю статуса, позволено втаптывать нижестоящих в грязь. — Разве ты не читаешь мысли?       — Нет, — нахмурился Фрамвольв. — Это умеет делать только Адалард. Он же отвечает за честь, достоинство, — тут Фрамвольв проронил веселый смешок, — и за всякое подобное. Ох, Магнус, Магнус, как же я рад наконец видеть кого-то, подобного тебе! Не просто бездумное, изуродованное животное в теле человека, а спокойного парня, который знает себя, знает свои мотивы. Магнус, ты же ведь уже сделал свой выбор.       Магнус встал со стула, стараясь показать, что больше он говорить об этом всем не хочет. Фрамвольв понял его.       Тут же мужчина обошел стол и утянул от него Магнуса, взяв его за ладони.       — Соглашайся, Магнус. — Он мазнул ладонью по воздуху, и тут же перед ними появилось огромное зеркало, рама которого сияла серебром. По спине Магнуса пробежался холодок, когда он увидел в отражении самого себя, но в черных, богатых, удобных одеждах, сложной прической на отросших волосах и с флейтой за спиной. Фрамвольв стоял позади, положив ему руки на плечи, возвышаясь. — Ты всего-то поможешь мне.       Магнус коснулся серебряной застежки на коротком, черном плаще. Фрамвольв склонился к его уху и мягко, почти любовно сжал его плечи. Магнус явственно ощутил, как железные когти вот-вот вскроют его кожу.       — Вас, таких редких, невозможно создать. Я не в силах прибегать к насилию, потому что то удел Всеотца. Сейчас он отрекся от царствования, но… У меня не хватает ресурсов, а повеселился я в свои годы недостаточно. Последней шалостью стали подарки Адаларду. С Эпохой Пепла было решено не вмешиваться в людские дела. Но ваш мир удивительно бесхитростный. Воюете, крадете, убиваете… — Магнус почувствовал чужое, ледяное дыхание, тронувшее ухо. — Да, Магнус? Ты так быстро оправился от своего первого, намеренного убийства. Не думал, что это из-за твоей сути? Астор был в истерике, а успокоился только после нескольких бутылок вина и избивания всех стен.       Магнус не выдержал и вывернулся, повернулся спиной к зеркалу. Фрамвольв спокойно выпрямился. Он мило улыбался. Казалось, что вот-вот из уголков рта у него пойдет кровь.       — Магнус, я не желаю тебе ничего плохого. Просто говорю, что все предопределено.       — Зачем я тебе?       — Служить. Помогать сделать мир лучше. Люди расслабились. Молитвы не имеют никакого эффекта, но вы все надеетесь. Гниете от собственной скверны, — его голос звенел. — Виноват всегда я. Я создал все самое плохое. — Его голос тихим-тихим эхом прокатывался по залу, терялся в высоких сводах, растворялся во тьме. Брови хмурились, словно от боли. — Я самый ужасный. Но ни разу не те люди, которые сами окунули себя в грехи. Я хочу, чтобы ты помог очистить королевство от всей скверны. Помог мне сделать то, на что никогда не решился бы Всеотец. Ты знаешь обо мне лишь из легенд, а они — лишь малая часть всей правды.       — Я сам выберу для себя правду.       Фрамвольв глубоко вздохнул. Вся его фигура казалось какой-то медлительной, речной. Большие, почти белые глаза казались мертвыми.       Он взял ладони Магнуса и коротко провел по костяшкам большими пальцами. Трещины тут же затянулись, будто нитью прошлись и потянули.       — Я не тороплю… — Фрамвольв выглядел печально, потерянно. Магнус задержал дыхание и сжал зубы, когда пророк поднял его руки и поцеловал их, нежно-нежно. Фрамвольв уродовал людей, убеждал королей в том, что желание возлечь со своей дочерью — это нормально, Фрамвольв был влюблен в свою сестру… Взгляд пророка сверкнул молнией. — И буду ждать тебя.       Магнус проснулся и тут же сел. Шерстяной плащ, такой теплый и согревающий, пах мятой.       — Ты чего? — обеспокоенно взъерошился Рогоза, как пробужденная ото сна сова. Он что-то шил, сидя у печи. — Кошмар?       — Да… — Магнус взглянул на свои костяшки       Острые и розовые, без единого намека на кровь и окровавленные трещины.       — Моя мазь помогла, да? — слегка хвастливо улыбнулся Рогоза.       — Помогла, — выдохнул Магнус.              Магнус вышел на крыльцо и сел, укутавшись в плащ и накинув капюшон. Ласка уже прекратил поскуливать. По сравнению с первой встречей он выглядел таким потерянным, что аж жутко становилось. Он лежал рядом с Магнусом, устроившись на лежащем на крыльце крае плаща.       — Ласка, ты как?       — Лучше. Жить буду. Ласки — живучие животные.       — Ты уже выяснил это на своем примере?       — Двухлетнем, между прочим, — вздохнул Ласка.       — Кто тебе сказал, что эта стерва поможет?       Магнус обнял себя за локти.       — Дядя. Дядя, он… Он с самого детства был моей опорой. Всегда мне во всем помогал, поддерживал. Знал он о том, как колдунья вылечивает скверну, или нет, но в любом случае я очень по нему скучаю.       В конце концов, дядя вышвырнул его из телеги потому, что Магнус играл, когда больше всего он хотел как следует прокричаться от злобы на все живое. Умерли родители, теперь вот любимый дядюшка говорит, что он болен и знает, как помочь, и выдернул Магнуса из родной деревеньки.       Наверняка дядя его ждет. Магнус уверен в этом.       Кроме дяди у него нет никого.       — Магнус…       — Да? Прости, я…       Ласка сел на его ботинок.       — Еще раз извинишься — откушу нос.       Магнус вытянул немного ногу, и Ласка переместился на его бедро. Какое-то время между ними висела тяжелая тишина. Магнус протянул руку и несмело коснулся макушки Ласки. Тот замер, но ненадолго: приятные ощущения были в новинку.       — Я жил недалеко отсюда, в Феллблате. Простым пацаном был, а потом вот. Эта вся история. Так много потерял. — Ласка как-то странно фыркнул. — Но вот они вы. Хоть какое-то отвлечение.       — Как проявлялась твоя… болезнь?       — Ну… Все было хорошо. Мать любил, мы ни в чем не нуждались. Я еще в девчонку одну был влюблен. Мама мне однажды подарила цитру, а я чувствовал, что обязан на ней играть, это как кислород, а маменька злилась на эту мою манию. Сынок стер пальцы в кровь, ужас! И вот я сыграл с остальными музыкантами на праздничной площади. Все как-то разозлились. Вот только сейчас понял, в чем было дело: сам злился. Все жители послали меня к той старухе, поняв, что на мне скверна. Старуха назвала меня фрамвольвовой тварью и превратила в ласку. Меня зовут Керт.       — Керт… Керт, я бы тебя обнял, но боюсь раздавить.       Керт визгливо фыркнул, и Магнус определил этот животный звук, как смех.       ***       — А еще весною все цветет и пахнет!.. — распинался Керт, возбужденно оглядываясь, сидя на плече Магнуса. — Яблони жужжали от пчел, а вечером девчонки с парнями венки плели.       — Хочу побывать тут весной.       Керт сделал что-то совсем странное — взял и совсем по кошачьи потерся о щеку Магнуса.       — Поклянись, что побываешь. — Теперь он не терся, теперь начал покусывать ухо. Магнус тихо рассмеялся от щекотки. — Кляни-и-ись…       — Клянусь я, клянусь…       — Кровожадное животное, — сощурился Рогоза. Мерин смерил Керта тем же презрительным взглядом. Керт коротко лизнул Магнуса в щеку, извиняясь, и тот расхохотался еще пуще прежнего. Маска презрения испарилась с лица Рогозы, и тот заулыбался. — Пойду, отведу коней на постоялый двор. Вы пока по рынку пройдитесь. Вот люди, даже в раннюю зиму делают вид, что так надо…       Рынок был до того шумным и до того ярким и пестрым, что Магнус чувствовал себя не в своей тарелке. Он осмотрел лежащие на прилавке ожерелья и бусы самых разных форм и размеров, направился дальше и узрел свернутые под навесом ткани. Синие, черные, красные, коричневые, с вышивкой в виде цветов, побегов, оружия, животных и зверей, звезд и мотыльков…       Он направился дальше, рассматривая теперь свечи, но вдруг учуял запах.       Запах дяди. Свежего печенья, горячего молока, меда.       Решительно двинулся к источнику запаха, извиняясь перед людьми и то и дело получая то локтем в бок, то каблуком по ноге. Запах не гас, а только усиливался, окутывал, возбуждал воспоминания. В животе затянуло волнение.       Подошел к какому-то прилавку, за которым сидела, закутавшись в курточку, девушка, потянул носом и почувствовал, как его вместе с запахом заворачивает в свой теплый, уютный плен тьма.              Магнус очнулся почти сразу же — закрыл глаза, открыл, но уже не стоит перед девчонкой, а сидит за этим самым прилавком. Проморгавшись, он понял, что девчонка вот она, стоит и обдувает его тканью. На прилавке в стеклянной вазе, накрытой крышкой, были какие-то камни, похожие на обычные булыжники, но израненные темно-синими полосами.       — Вы в порядке? Хорошо себя чувствуете?       — Да… — Святая Хейна, Магнус впервые видел такие зеленые, яркие глаза… — Да, все хорошо.       — Камни эти… Я просыпала, а вы…       — Все нормально.       Магнус встал, но слегка не рассчитал, и потому вжался в нее всем телом. Они тут же густо покраснели.       — Те камни имеют свойство успокаивать и усыплять, — тихо пояснила девушка. Он чувствовал на лице ее теплое дыхание. Зеленые глаза встретились с небесными. — Меня зовут Илия.       Он улыбнулся, и все в груди запело, когда Илия отразила его улыбку.       — Я Магнус.       — Рада знакомству. Ой, это у тебя ручная ласка? Можно погладить?..       Магнус тут же очнулся. Сонный Керт выглядывал из-под воротника плаща.       — Послушайте, я обязана перед вами извиниться. — Илия резво подалась в бок, выныривая из-за прилавка. Вся ее фигурка была подвижной и юркой, будто кто-то заделал из синички девушку. — Я вас никогда раньше не видела, вы не местный?       — Нет, я тут проездом.       Илия кивнула.       — Подожди меня тут, пожалуйста, я сейчас вернусь!.. — И Илия упорхнула — только юбка платья колыхалась.       Магнус рухнул на стул. Ласка выполз из-под его плаща и сел ему на бедро.       Небо темнело, его вновь заволакивали тучи. А люди, яркие и веселые, смеялись, болтали и не замечали ничего вокруг. У каждого были свои проблемы и радости. Кто-то спешил, кто-то играл в снежки, весело смеясь и падая в снег. Две девушки о чем-то шептались, строили планы, стоя в обнимку у прилавка и рассматривая кольца и подвески…       — Ты какой-то сам не свой… — Магнус проследил за направлением его взгляда и увидел у прилавка со свечами девушку, которая о чем-то смеялась с торговцем.       — Это она, — прошептал Ласка. А потом резко оцарапал ногу Магнуса. Тот вскрикнул, пытаясь удержать на месте сходящее с ума животное. — Пусти! Пусти же ты!..       — Последний раз, когда ты с ней виделся, ты был человеком! И было это два года назад! Слышишь? Она не помнит тебя уже! — Ласка вырвался наконец, рухнул на промерзшую землю и возбужденно уставился вдаль, на девушку, которая о чем-то смеялась с продавцом свечей. Царапины на ноге у Магнуса ныли и жглись. — Она… Она не узнает тебя. Вы оба поменялись.       Магнус был уверен, что Ласка начнет кусаться, кричать, шипеть, плюнет на его слова и пойдет пугать бедных горожан, но вместо всего этого зверек, когда-то бывший простым парнем, лег на ледяную землю и заскулил. Тихонько и побито, как обычно скулят щенки, оплакивая убитую мать.       Магнус стоял и не знал, что ему делать.       Молча слушал, как Ласка оплакивает свое прошлое, беззаботное и наполненное любовью, светом и теплом.              — Магнус? — Рогоза поднял брови. Магнусу стало неловко, а Илия спокойно улыбнулась.       — Добрый вечер.       — Мы уже уезжаем?       — Да, я поменял лошадей. — Рогоза скромно улыбнулся Илие. — Не хочется прерывать ваше общение, но ваши деревни не так и далеко друг от друга. Вы еще встретитесь, и не один раз.       Магнус под смущающим взглядом Рогозы поцеловал кисть Илии напоследок, и девушка расцвела. Она в качестве извинений дала замотанный в ткань тыквенный пирог, да подвеску: в железное сердце был вставлен этот самый камень с синими прожилками, который утешающе пах дядей.       Он забрался на нового, гнедого скакуна, улыбнулся Илие — и оставил позади Феллблат, утешающе поглаживая макушку Керта.       — Хорошенькая. — Рогоза подмигнул Магнусу, и юноша глуповато улыбнулся. — Магнус, а ты не думал путешествовать? Мог бы заделаться наемником с чистыми руками.       Магнус только вздохнул.       Все внутри него пело.       Дорога вилась лентой, и казалось, что вот-вот все будет очень и очень хорошо. Дядя обнимет его и приютит, и они будут жить вместе — Магнус не будет трогать флейту, если ему будет грустно или злобно, а дядя все поймет. Не будет тоски, не будет боли. Будет только лучшее.       Все внутри ширилось и требовало найти выхода, и Магнус позволил себе это. Взял флейту и начал играть, пока гнедой конь перебирал копытами мерзлую землю. Пошел снег, и снежинки вновь вились, но на этот раз их хоровод был наполнен игривым смехом и ожиданием одного лишь доброго финала.       Магнус спешился, и Керт, решив не нарушать уединение дяди с племянником, переполз на плечо Рогозы.       — Я все еще хочу с вами попрощаться, так что… Отдохнете и приходите.       Рогоза серьезно кивнул.       Магнус едва ли не бежал, проносясь мимо домов и петляя по улочкам, завернул на туда, где жили ремесленники. Наконец он оказался перед домом дяди. На двери висел замок.       Царила тишина.       На калитке был снег, ограда была не чищена. Магнус открыл калитку, вошел в какой-то пустой двор. Ему стало тревожно до такой степени, что весь воздух испуганно заметался в легких. Он оббежал дом, заглянул в дровяник и пустой сарай, где дядя складировал инструменты.       Пусто.       Холодно.       Тихо.       Магнус широким шагом дошел до соседей, постучался так, что те точно приняли этот стук за беснования алкоголика. Открыл ему Вим — мужчина, занимающийся столярным делом.       — Магнус, не как это ты?..       — Вим, где дядя? — Магнус хотел спросить твердо, но получилось совсем тихо. Лицо Вима приняло скорбное выражение, и Магнус почувствовал, что тревога обратилась пустотой. — Вим…       — Малыш, мне очень жаль.       Вим открыл дверь чуть шире. У него дома было тепло, горели лампы, пахло деревом. Магнус сел на скамью и уставился в пол.       Внутри было пусто, холодно и тихо.       — Когда это произошло?       — Два дня назад. То, что от него оставалось, невозможно было похоронить. Волки. Всей улицей мы собрали денег и отпели его.       — Спасибо вам всем. — Магнус с силой потер глаза.       — Ты можешь остаться у меня. Малыш, у тебя ведь никого из родни не осталось…       — Нет, Вим. — Магнус поднялся и пожал его мозолистую, горячую ладонь. — Мне есть, куда податься.       Он вышел, оставив теплый дом позади, и вернулся к дяде.       Пустота быстро сменилась бурей столь сильной, что она окунула в какой-то омут, в котором кипели самые разные чувства и мысли.       Магнус все понял, и это осознание сделало ему легко, так легко, что с губ слетел смех.       — Фрамвольв… — Магнус втянул воздух и вновь рассмеялся, остановившись у калитки. — Вот, какие у тебя правила? Святые, да вы… — Он покачал головой, успокаиваясь.       Пошел снег, замирая снежинками на плаще и штанах. Может, и на шерсти, что уродует теперь его шею.       Магнус поднял взгляд на небо. Снег темнел пеплом.       — Я принимаю твою игру.       Магнус сел на крыльцо, окинул взглядом двор. Дровянник, покосившийся, старый сарайчик, козлы, заборчик, огораживающий грядки. Все покрыто нетронутым снегом. Этот двор вымер, дом дышал пустотой и холодом. Сердце дома перестало биться. Не будет тут больше пахнуть печеньем, волосами дяди или его ярким смехом.       Магнус приветственно поцеловал дульце флейты.       В снегу за оградой копошился бродячий кот. Ничейный и ни о чем не заботящийся. Флейта пропела томную мелодию, и кот вслушался, замер. Магнус не торопился, не боялся. Спокойно следовал за мелодией, и мелодия переплелась с его мыслями, стала такой же безмятежной и спокойной. Больше не мелодия повелевала Магнусом, а Магнус ею.       Ее нить то спутывалась в один комок, то плавно текла единой нитью; то уносилась в небеса, то падала вниз и дрожала в снегу, одинокая, тревожная, замерзшая. Эта нить смешалась с сухожилиями кота, потекла по его венам, следуя мыслям Магнуса.       Мысли и музыка — одно целое, не отрывны, неразлучны… Выбор сделан…       Фрамвольву нужен порядок, так он его получит…       Короткая мысль, мелодия… Потянуть…       Кот поднялся на задние лапы и марионеточно поклонился. Магнус услышал снежный скрип, и этот чужой, резкий звук потревожил нить, кот тут же задрожал. Мелодия шокировано, радостно оборвалась, раздался сочный треск, и кот упал в снег.       Магнус поднялся, повесил флейту за спину и посмотрел на стоящего у калитки Рогозу. Керт сидел на его плече, устроившись на кудрях Рогозы, как на подушке.       Магнус ступал легко и медленно. Каждый шаг отдалял от дома, где его любил и лелеял его дядя. Каждый шаг приближал к новой семье: наемнику и парню, такому же, как и он, который крупно ошибся.       — Я принимаю твое предложение, Рогоза. — Магнус сжал в кулаке ремень флейты и улыбнулся.       Он нашел свое место.       Медленно он двинулся прочь, прочь от прошлого.       Кота со свернутой шеей вскоре скрыл снег.