Первый

Я помню каждый раз, когда что-то шло не так, и нас обоих переклинивало; это всегда было неловко, странно, иногда смешно, иногда просто… стремно. В моих воспоминаниях я никогда не являюсь инициатором физического контакта. Это всегда Джеймс, и он всегда пьяный настолько, что вообще не отдаёт себе отчета в происходящем. Эти разы я могу по пальцам пересчитать, потому что такое, чтобы я был трезвее него, бывало редко, но каждый из них всегда колет очень больно и вместе с тем приятно. Это не забывается, не стирается из памяти, как бы я ни хотел, а мне бы очень хотелось забыть. В глубине души я знаю, что ситуаций было намного больше, чем я помню, и я знаю, что на каждую пьяную инициативу Джеймса было как минимум три моих, о которых я понятия не имею. Может быть, я подсознательно блокирую все это, может, и правда не помню, но это было. Даже если я не признаюсь себе в этом. Было-было-было, сколько бы я ни отрицал, сколько бы ни доказывал с пеной у рта, что мне нравятся девчонки. Мне нравятся девчонки — это факт, но Джеймс. Я на перманентной стадии отрицания, так же, как и он, и мне кажется, что свои пьяные попытки распускать руки он не помнит точно так же, как и я — свои. И тоже знает, что это было, но продолжает себя убеждать, что все это не так и ничего не значит. Теперь это уже и правда никакого значения не имеет. Первый раз: спустя полгода после того, как я откликнулся на объявление Ларса в газете. Я первый раз видел Джеймса настолько бухим. Мы отвисали на какой-то очень дикой хате на бульваре Сансет, и кроме пива там было много крепкой алкашки. Мои отрастающие волосы щекотали плечи, это бесило, но стричься я не собирался. Уже тогда постоянно говорил ему, что отращу такую гриву — все охуеют. За этот базар я вывез — тут без вопросов. На этой вечеринке было полно девчонок, готовых на что угодно: они буквально из трусов выпрыгивали, стоило только заикнуться о том, что ты играешь в группе. Мы ещё не начали выступать — готовили материал и репетировали. Ларс тоже был там, заливал какой-то девке выше него на голову о том, что он играет на ударных, и тыкал пальцем в Джеймса — мол, это наш вокалист. Я заливал в себя шоты водки, как ебнутый, верно двигаясь к тому состоянию, когда у меня либо срывало крышу, и я становился агрессивным, либо меня вырубало, и я никому не мешал. Джеймс терся где-то на периферии; после рекламы Ларса к нему подвалила какая-то девица, начала пальцами цепляться за ремень и что-то пиздеть. Ему пришлось нагнуться, чтобы расслышать, что она несёт. Я не знаю (тогда не знал, теперь уже знаю наверняка), почему меня это так выбесило, но я скорчил рожу, влил в себя очередной шот и, задрав нос, пошёл искать свою дырку на вечер. Через четверть часа, когда у меня пол под ногами уже ходуном ходил, я заливал какую-то грязь прямо в ухо блондинистой малышке, не обращая внимания на то, что корни волос у нее были чёрные, и что смеялась она, как аутистка, даже там, где этого делать было не надо. Краем глаза я заметил, как та девка с кухни уволакивает Джеймса к одной из дверей. Язык споткнулся о зубы, я потерял мысль и залип. Девица вывела меня из ступора противным «ну ты чегооо?» прямо на ухо. «Чегооо я» я не смог бы объяснить, даже будучи трезвым, но все мое настроение пошло по пизде, и явно не по той, которая надеялась на продолжение движухи. Я потянулся через неё за бутылкой Джей Ди, стоящей на засранном журнальном столике, случайно ткнулся носом в стратегически подставленные мне в ебало сиськи и понял, что хочу быть не здесь и не сейчас. Откуда-то сбоку услышал знакомый противный голос Ларса, который с тонной слов-паразитов рассказывал что-то о Европе и о метал-сцене там. Точно не здесь и не сейчас. Не извиняясь и ничего вообще не говоря, со своей трофейной бутылкой в обнимку я потащился к выходу на пожарную лестницу в задней части здания, стрельнул у кого-то по пути сигарету и вылез кое-как на улицу. Я помню, что было душно, потно, липко и мерзко. Из подворотни внизу несло какой-то помойкой, из квартиры за спиной по башке били музыка, смех и крики тусовки. Тёплое железо парапета на голых предплечьях, никакого ветра, волосы на горящем лице, кружащаяся башка, на периферии все смазано. Иногда я сам в шоке от перепадов своего настроения, но тогда я отказывался сам себе признавать причину всех этих пиздостраданий; сейчас это уже потеряло всякую релевантность, но сейчас я могу назвать то мерзкое чувство, которое мне мешало отдыхать и нажираться спокойно — ревность. Я помню, что было как минимум три здоровых глотка из горла, та сигарета сверху, а потом я, не докурив и не потушив, кинул ее вниз вместе с почти пустой бутылкой и смотрел, перегнувшись через парапет, как огонёк окурка исчезает в темноте улицы. Полёт был недолгим — всего четвёртый этаж. Сначала об асфальт снизу со звоном разбилась бутылка, а потом исчез и огонёк. Я продолжил пялиться вниз, пуская тонкую струну слюны, смотрел, как она тянется и тянется, как обрывается, летит туда же, куда окурок и бутылка. Услышал даже звук, с которым она впечаталась в асфальт, и как будто отгородился от всего происходящего за спиной, типа, ничего и не было, я ничего не видел, я ничего не знаю. — Ебаный свет… Джеймс появился неожиданно, материализовался из ниоткуда как-то сразу рядом, облокотился точно так же, почти зеркаля мою позу, только перегибаться не стал. Я помню, как по коже там, где он своей голой потной рукой коснулся моей, пробежали мурашки, как пробило холодом в адской ночной духоте. И блять, да, я прекрасно помню, как сразу же после тело отозвалось, как все обмякло, как напряжение моментально сошло на нет, и как захотелось прижаться сильнее, больше, не только плечом. Я выпрямился и скосил на него глаза. Не уверен, что он вообще понимал, где находится и рядом с кем стоит, но если бы я подвинулся, он бы точно упал без опоры. Я помню его горячее дыхание с нотками всего, что он успел в себя влить, как его пушистые волосы щекотали щеку и нос, когда он начал заваливаться на меня сильнее, сладкий запах женских духов, прилипший к его тишке без рукавов и коже, об которую та девка успела обтереться, его руку у меня на плечах, тяжёлую и горячую, тянущую меня вниз-вниз-вниз. Его нос у моего виска и мои волосы на его губах и у него во рту. — Блячел, — у него с языка это свалилось одним сплошным комом. Мы медленно съезжали куда-то в сторону: я тоже был бухой, и удерживать на себе такую тушу было не так-то просто. Чтобы не упасть совсем, мне пришлось обнять его за талию. Закрытые глаза, голова кругом, горячий тяжёлый воздух, давящая к земле духота, как будто перед грозой. Не знаю, как мы не вывалились с балкона нахуй вниз, но, когда я открыл глаза, Джеймс стоял, прислонившись спиной к стене дома, а я стоял перед ним, обеими руками сжимая футболку у него на боках. Слишком близко, чтобы это было приличным и в рамках правил. Недостаточно близко, на мой взгляд. Он вжимался затылком в бетон, закрыв глаза и задрав голову вверх. Я глянул вниз на свои руки; его точно так же сжимали мою футболку, а потом. Если бы я был трезвее, я бы фриканул и свалил, двинув ему по роже. Последний раз я был трезвый ещё до того, как с ним познакомился. Его руки переползли на мою поясницу, и он рывком потянул меня на себя, пока то расстояние, которое мне казалось слишком большим, не исчезло, и пока я своей грудью не впечатался в него. Джеймс опустил голову и приоткрыл глаза, все еще явно не понимая, что он делает, и с кем он это делает. Может, он все еще думал, что он с той девчонкой? Она тоже была рыжая. В тот момент я себя почти ненавидел за то, что не могу — нет, не хочу — его отталкивать, и за то, как сильно мне нравится все происходящее. Продолжая сжимать футболку в кулаках, я опустил подбородок и надул губы. Неправильно. Его пьяные ладони на моей пояснице говорили о чем-то совершенно другом, но он ведь точно будет жалеть, если вспомнит потом. Мне похуй. — Где девку свою проебал? — Че? — Хуй через плечо. — Дейв… Все-таки Дейв. Я не знаю, зачем врубил тогда суку. Не знаю, почему в моем голосе было столько яда и обиды, и почему я хотел ему сделать больно, хотя знал же, что он настолько пьяный, что буквально неуязвим сейчас, да и вообще. Что это за предъявы? Какое мне дело, и какое я имел право? Я усмехнулся с издевкой, сощурил глаза, растянул губы в неприятной, ужасно мерзкой улыбке и посмотрел на него в упор, дернул подбородком, мол, че, ну? Давай, говори. Естественно, сказать ему тогда было нечего, потому что он сам не знал, чего хочет. Он опустил руки ниже и залез в задние карманы моих джинс, а я продолжил щуриться, кривить рот и сминать в кулаках его несчастную футболку. Я бы так сто лет простоял. Джеймс почти отрубился через пару минут, качнулся сначала вбок, голова бесконтрольно опустилась, и он, на секунду придя в сознание, тряхнул ей и уебался затылком в стену. «Ауч, бляя». Через несколько секунд он уже висел на мне целиком, уткнувшись носом в волосы, мямлил на ухо заплетающимся языком и периодически задевая кожу губами о том, как круто, что мы познакомились, какой я классный чувак, и что играю я круто, что у меня охуенные идеи, что я придумываю чумовые риффы, что от моих соляков температура в комнате поднимается на пару десятков градусов. Что ему дико нравятся мои рыжие волосы, и что я заразительно смеюсь. Что я самый живой и сумасшедший человек, которого он знает. Снова о том, как он рад, что мы познакомились. Я втащил его обратно на хату, усадил на диван и сам упал рядом, цепанув у кого-то бутылку водки. Джеймс съехал в мою сторону, завалился на меня и положил голову мне на плечо. Он терял половину слов, запинался, повторял что-то по десять раз, а потом весь монолог слился в одно сплошное месиво, в котором разобрать что-то было уже просто нереально, и я одновременно ужасно злился на него и был до пизды доволен. Мне было приятно, мне нравилось это слышать. Тогда мы еще не ездили с концертами по побережью, не делили одну комнату на двоих и не таскали друг у друга тишки; тогда мы только начинали по-настоящему общаться, хотя я понял, что Джеймс — это что-то особенное, уже после месяца знакомства. Я уверен, что мои пьяные откровения и признания случились гораздо раньше, наверное, почти сразу после того, как я сам для себя это осознал, но Джеймсу понадобилось больше времени, чтобы все это слетело с языка, и нереальное количество алкашки, чтобы ослабить свои ментальные тормоза настолько, чтобы речь вообще не фильтровалась. Но, даже зная, что эти несчастные полчаса завтра для него будут просто черным провалом в памяти, и что он не вспомнит абсолютно ничего из произошедшего и сказанного, мне все равно было чертовски приятно слышать все это. Пускай так. Может, через какое-то время ему не нужно будет напиваться до блэкаута, чтобы сказать мне, что я для него важен. Как покажет практика, сказать мне это в лицо он не сможет даже в самый последний момент, так и оставив все свои откровения при себе, думая, наверняка, что я понятия ни о чем не имею. Ха-ха. Неверно.