желание о ком-то заботиться

      Тэхен придает много значения и отдает много внимания незнакомцу в углу, что приходит сюда ежедневно, остается до самого закрытия библиотеки, забиваясь в самый дальний угол подле батарей и обкладывая себя новыми книгами, которые разносит вечером перед уходом по местам, не давая повода злиться. Хотя Тэ и не злится — он волнуется, ибо одинокий подросток в растянутой толстовке сидит тут целыми днями, а после уходит так же тихо, как и появился тут. Тэхена это волнует, ведь за этим может крыться что-то плохое, а не только жажда чтения фантастики и научной литературы вместе с высшей математикой. В последнем незнакомец силен: пару раз суждено было наткнуться на тетрадные листы с длинными примерами, включающими еще и химию, которая никогда не была Киму понятна. А этот парень смышленый, сидит целыми днями над бумагами, и Тэ даже не уверен, что тот ест. Нет, может, тайком он и ужинает в уголке возле тех же батарей, но этот вывод лишь для успокоения библиотекаря.       У незнакомца выжжены волосы, они неприлично пушистые из-за травмированности краской, он носит капюшон, сзади на толстовке написано "hope world" и прыгают разноцветные человечки. Телосложение из-за однотипности и закрытости одежды неясно, так что оценить чужое питание таким образом не получается. Пальцы сжимают книги, они, кажется, совсем чуть полноваты, но это скорее иллюзия из-за их длины. Полные губы, глаза серого оттенка, уголки наружные слегка опущены, отчего он кажется еще более грустным. Улыбки его Тэхен тоже никогда не видел, оттого создается впечатление, что парень вовсе не умеет улыбаться: за книгами он всегда серьезен, напряженное лицо вызывает у случайного наблюдателя, что волнуется вовсе не случайно, интерес и привлекает своими мягкими чертами и привычкой напрягать губы, от чего те выглядят еще полнее. Челка вечно скрывает глаза, и оттого взгляд в ответ удается получить уж слишком редко. И "редко" это очень грустное, ибо не получается опровергнуть свои глупые догадки, которые имеют не совсем детские и очень даже плохие основания, о которых в законы все еще не внесли пункты и не защитили сожителей квартир. Серые спортивки выцвели, надписи на них стерлись, а подошва массивных черных кроссовок стопталась, но это все мелочи, которые прочий мир и не замечает. Однако наблюдатель это видит и делает себе этим только больнее.       Сегодня незнакомец, что числится в базе как Пак Чимин, пришел на полчаса позже и занял все то же место у горячих батарей. У Тэхена есть выпечка и сухие крекеры, а также чайник в его рабочем кабинете. Кабинет этот похож, скорее, на темницу и заставлен заваленными папками стеллажами, среди которых втиснулся диванчик с продавленными пружинами и посеревшей обивкой, которую временный хозяин накрыл из брезгливости принесенным из дома пледом черного цвета, дабы добавить хоть нотку комфорта. Там Тэхен может прожить сутки, давая себе обещание завтра же поехать домой и приготовить что-то вкусное.        В такие минуты он вспоминает об еще не ушедшем незнакомце, которого он даже про себя не зовет по имени, ведь формально они не знакомы, и думает, что принесенный из дома ужин из рыбы с пюре придется есть в одиночестве, хоть и очень хочется поделиться. Робость не позволяет подойти даже с булочкой или просто разговором об увлеченности постоянного гостя. Было бы хорошо даже просто столкнуться в проходе между стеллажами — и на фоне извинений развился бы разговор. Тэхен мог бы лживо обыграть ситуацию, однако правильность не позволяет, и он продолжает строить догадки о чужом положении на просторах книжного рая, давно забытого всеми, кроме них. Но они будто не видят друг друга и не понимают, насколько близок ментально человек на другом краю помещения и его родная до боли душа. Теряются в материях темного дерева с бумажными стопками в твердом старом переплете, среди больших окон в деревянных рамах, за которыми видна улица — и Тэ смотрит туда, не теряя веры в ложное обещание, что именно там он найдет ту самую родственную душу... Пока она сидит на полу и греется после ледяной улицы всем телом, особенно бедрами, которые горят от низкой температуры, и такими же руками, которые после, оттаяв, обогреют и замерзшее лицо. А после прижимается спиной и накидывает на колени куртку до тех пор, пока не станет наконец хорошо. Книги, расчеты и задания утягивают за собой и помогают потерять счет времени, которого у Чимина, с одной стороны, целый вагон, оттого он и скитается, а с другой — оно так быстро утекает, что каждый раз перед сном он задает себе вопрос: а не прожил ли я еще один день зря?       Однако эти грустные мысли быстро растворяются со сном и усталостью от работы, а наутро его вновь ждет ежедневная рутина, во время которой все крутится лишь вокруг ожидания похода в библиотеку, где он прячется от мира среди полок и открытых книжек с захватывающим сюжетом или новым учебным материалом, который интересует не меньше первого. А еще сильнее интересует далекое будущее, в котором он будет счастлив и одинок, но уже в ином месте. Место для него — это главное, важна эстетика, как в этом обшарпанном месте, что пропахло прошлым, пожелтевшими фотографиями, сделанными на пленку и выведенными на тонкий картон, которые берегли как зеницу ока. Чимин тоже бережет, боясь, что он надоест, что это место станет неродным, боясь оказаться за его пределами. Здесь он ощущает себя в тепле не только потому, что сидит, прижавшись к батарее. Чимин ощущает тепло душой, чего дома не хватает давно, чего он даже не помнит и не получается вспомнить, ибо черные моменты биографии тем же цветом зачеркивают проход к прекрасному прошлому, но уж лучше так, чем видеть всю черноту, налипшую на невинные образы.       Сегодня Тэхен не ставил чайник, так как ужин был отложен на потом: в картотеке возникли сбои, а обязанность исправить их, конечно, висит на нем. Оттого до позднего вечера, во время шумной и наверняка очень колкой и ледяной метели, что прорывается холодом сквозь щели в помещение с книгами и отчасти разбивается о батареи, он и разбирается с неполадками. Тэхен помнит, что постоянный посетитель сидит в дальнем углу около батарей и вновь что-то читает, хотя ему наверняка дует в спину. Он знает, что тот уйдет примерно через четыре часа, если вновь не уснет прямо там. Тэхену в такие моменты становится Чимина очень жаль, он неловко накрывает того длинной черной курткой, книги и тетради не трогает, боясь нарушить творческий беспорядок. Наверное, поэтому его еще не рассекретили. А Тэхену хочется каждое утро, если уж повезет увидеть стыдливо уходящего парня, остановить того и просто поговорить, затронув, наверное, больные темы, зато имея после этого какие-то ориентиры, чем он может помочь. Если, конечно, его помощи кто-то ждет.       Последнее чаще всего и останавливает. Тэ молча следит со своего рабочего места за тем, как его покидает взрослый подросток, что считает себя незамеченным. А Тэхену самому хочется быть замеченным, чтобы в ответ донести волнующие его мысли.       За окном воет снег, на душе от этого еще холоднее. Тэхен решает оставить пальто на плечах подольше, а чайник вскипятить чуть позже, когда постоянный гость подойдет с книгой, которую он захочет взять домой. Но цель Тэ не в том, чтобы показать свое превосходство, а просто чтобы угостить. Такие сценарии возникают в голове постоянно, но из-за робости они не претворяются в жизнь, оставляя возможность лишь довольствоваться идеальными отрывками в воображении, пока в реальности темные глаза смотрят из-под черной кудрявой челки на экран старого компьютера, а лежащая на мышке ладонь раскладывает пасьянс.       Сегодня холоднее обычного. На часах почти девять. Ветер болтает провода линии электропередач из стороны в сторону, от чего моргает свет в помещении. Тэхен делает ставки, с какого порыва ветра они, как часто случается, порвутся, и здание потеряет источник света и отопления. В его каморке, благодаря догадливости, заранее включен обогреватель, поэтому он не замерзнет сегодня. А вот то, что незнакомец все еще сидит где-то там на полу, волноваться заставляет больше прочего. Тэхен внутренне считает до десяти с мыслью, что именно сейчас он встанет и подойдет к парнишке, но лишь вздыхает — и спустя пару минут начинает отсчет вновь, заранее зная исход.       Спор он сам себе проигрывает: провода отрываются только спустя полчаса. Это отдает психологическим холодом, Тэхен напрягается, вглядываясь уже не в черноту с белыми частицами за окном, а в серость в помещении, надеясь увидеть невысокую фигуру, идущую к нему. Надежды рушатся, и он покидает рабочее место, где так и не успел разложить пасьянс. Снимает пальто с плеч, оставаясь в теплом бежевом жилете поверх черной рубашки, скрывающей под собой, как и под серыми брюками, термобелье, ибо находиться тут без такого — истинное насилие. Вдали от полюбившихся Чимину батарей холодно, но в кабинете Тэхена есть всегда она — пусть и маленькая, слабая, из-за правил безопасности, составителей которых не волнует то, насколько будет холодно. Так же, как создателей планировки библиотеки не волновало, насколько будет тесно, а мир вокруг — как Чимину сейчас плохо. И отнюдь не из-за одних холодных батарей.       В темноте они оказываются слишком резко, пусть Ким и предвидел такой исход из-за непогоды. Тэхен идет вдоль стеллажей, распознаваемых на ощупь, будучи уверенным в том, что гость забытого всеми места сидит там же, где всегда. И не ошибается, когда интуитивно находит искомое и застает за тихим преступлением, что уже давно прощается и принимается как должное — и даже с ноткой грусти. Чимин уснул, натянув капюшон, согнув ноги, чтобы куртка укрывала их полностью, обняв себя руками и дыша ртом из-за заложенного от холода носа. Он не ощущает чужого присутствия, погруженный в сон, лишь вздрагивает от порывов ветра, что пробивается сквозь щели в окнах. С колен его скатывается книга по анатомии и тетрадь, где рядом с подробным и очень аккуратным изображением тазобедренной кости поверх напечатанных клеточек мелкими буквами даны пояснения. Тэхен подходит ближе и опускается за предметами, дабы убрать их, и не знает, что дальше делать-то. Ветки за окном бьются об стекло, спящему это явно не нравится, он морщится и хочет отвернуться от шума подальше, но удается лишь удержаться, чтобы не ткнуться носом в пол от неловких попыток достичь желаемого. От этого Чимин просыпается и видит перед собой лицо, знакомое до боли, но такое далекое, чтобы позволить себе сказать больше, чем "здравствуйте" и "спасибо". Он вздрагивает, вжимается в остывшие батареи, смотря с таким огромным испугом, какого Тэхен никогда не видел. Он и сам пугается, но лишь от неловкости ситуации и незнания, что с ней делать. Нет, делать-то он знает, что, постоянно об этом думает, но сейчас все планы и сценарии стекли песком из потайных кармашков и оставили одного, будто ребенка без родителей. Тэхен уж было почти поддается порыву уйти, но перешагивает через себя — и садится на пыльный пол. Чимин все так же смотрит, молчит, будто выжидая момент. А когда неловкость тишины достигает предела, опускает голову и сглатывает, будто боясь получить за оплошность, которую, по правде, только он сам и видит.       — Простите… Я не специально, клянусь… — он кидает быстрый взгляд на человека перед собой, чье имя и фамилию запомнил быстрее имен однокурсников (большинство из которых все еще являются белым пятном перед ним), чей вайб пронизывает и заставляет поддаваться, таять под ним и прогибаться под желание быть тут еще дольше, но не в одиночестве. Тэхена он хотел бы видеть не как библиотекаря в другом конце библиотеки, а где-то рядом, читающим очередную книгу, которую Чимин видит впервые. Но то, что он заметил ее в чужих руках по приходу сюда, не дало отказать себе в искушении погрузиться в то же, чего коснулась изящная ладонь. Длинные тонкие пальцы одной руки держат ручку, ловко вращая ее, а второй — отбивают такт, ведь у Тэ небольшие проблемы с написанием длинных слов и с правильной постановкой букв, что в интернете нарекают дислексией, легастенией или дисграфией, а Тэхен же объясняет тем, что его мозг работает слишком быстро. Нет, не прямо Чимину это было сказано — противному мужчине, при котором Тэхен перепутал местами буквы в слове "ряд". Этот посетитель был настолько груб, что неприятно было всем, а Чимин впервые обратил внимание на руки библиотекаря: тот и правда постукивает костяшками незаметно, чтобы не допустить оплошности. Тогда Чимин и решил поинтересоваться, что это такое и откуда берется, в итоге вновь заснув в ставшем привычном месте. — Я все понимаю, но я случайно. Я сейчас уйду, не волнуйтесь… Просто слишком увлекся, и получилось... Вот так... Чимину слишком неловко, он заметно краснеет и подрагивающими от нервов руками принимается собирать ручки и карандаши в пенал. А Тэхен так и молчит потерянно, глядя по привычке холодно и отстраненно, что наверняка уже отталкивает. Потом он будто приходит в сознание, закрывает книгу и тетрадь, которые держал в руках, кладет их рядом с собой и подползает ближе. Со стороны наверняка выглядит нелепо, так еще и собрал штанами остатки пыли с пола.       — Не нервничай ты так, я вроде не техничка, — тихо шутит Тэхен, помогая горе-подростку собрать канцелярию и книги.       — Как тут не нервничать, — шепчет в ответ Чимин, пряча лицо под выжженой челкой. — Извините, правда, я не специально тут уснул, оно само… Я вам уже порядком надоел, ведь так? Вы же точно знаете, что я такое вытворяю не впервой. Есть такой грешок, да, но я правда случайно.       — Выдохни и прекрати извинения без обвинений. Я же ничего не сказал тебе.       — А зачем вы тогда пришли сюда? — робко спрашивает Чимин и сует книги в черный рюкзак из дешевого подобия вельвета, на котором скромно приклеен тканевый патч с ромашкой. Тэхен молчит, но не уходит от ответа, ибо он все еще сидит тут, смотрит в ответ и игнорирует затянувшуюся паузу. Чимин ожидает, держа рюкзак на коленях, с которых куртка уже скатилась на пыльный пол. Тэхен это замечает, берет ее в руки и встряхивает, после кладя себе поверх вытянутых поперек прохода ног.       — Тут пыльно, — поясняет он. — Мало кто приходит, редко убираются. Хотя я изредка и прохожусь шваброй и тряпкой, когда становится скучно. Все-таки, ты хоть и протираешь тут пол своим присутствием, этого не достаточно.       — Вот как, — поджимает губы Чимин и опускает взгляд на руки. — А вы что-то хотели? — он вновь смотрит на библиотекаря, но из-за отсутствия освещения образ приходится достраивать самому в голове. А образ этот он очень любит, ему приятны чужие черты лица, эти родинки, которые, готов поспорить, никто и не замечал всерьез. А Чимин замечал, часто: очень они красивые, как и весь Тэхен с этой своей необыкновенностью.       — Тебя проверить, — пожимает он плечами, глядя перед собой. — Ты давно тут сидишь, наверняка не ел даже, ну, мне, по крайней мере, так кажется. Да еще и погода...       — Погода… — Чимин закусывает губу, отводит взгляд в окно, и в его глазах проскальзывают такие тоска и отвращение, что Тэхен пусть и не видит, но чувствует.       — Нет, этими словами я не намекал сваливать, — Тэ встает с пола. — Идем со мной, а то без отопления тут околеть можно.       — Куда? — Чимин встает за ним, опускает руку с рюкзаком и смотрит в спину, а Тэхен молча идет меж рядов и своим немногословием заставляет покорно следовать. Не то, чтобы Чимин против, если честно. Он давно хотел поговорить с библиотекарем, даже просто спросить о настроении и мнении о погоде, пока тот ищет на экране компьютера очередную книгу. Но смелости, а уж тем более подходящего случая не выпадало. Да и как он мог выпасть, если единственные минуты соприкосновения их тонких красных линий жизни, запутанных вокруг совсем не тех людей — это выдача книги. А сейчас недосягаемое само его настигло, позвало за собой, отчего внутри все стабильное рушится, ноги подкашиваются от потерянности, а во рту пересыхает.       — Ты сегодня не ел, я прав?       — Ну… Был небольшой завтрак в столовой, а что? — Чимин выходит за Тэхеном к его рабочему месту.       — А то: есть нужно нормально. Лучше, наверное, чай, да? Для кофе уже поздно.       — Чай, — Чимин стоит поодаль от стола, будто ребенок, приведенный в больничную палату для проверки зрения, а что дальше делать и куда идти — не понимает. — Спасибо.       — Пошли отсюда. — Тэхен выключает компьютер из розетки, дабы этот старичок не взорвался потом от резкого включения света, и подхватывает свою сумку. Чимин берет свой пуховик со стола, куда его положил Тэ, чтобы освободить руки.       — Куда?       — Ну… Знаешь такие забитые и заваленные подсобки? У меня тут персональная есть, тесно, скромно, но зато тепло.       — Ох… Даже так? — немного удивляется Чимин.       — Что-то не так?       — Нет, просто это довольно-таки личное пространство, если я правильно трактую понятие этого места.       — Вполне правильно, однако оно, хоть и личное, а не публичное, но не на одного же. Тем более, ты явно замерз на полу, если даже я замерз, сидя здесь.       — Без отопления сразу же становится очень холодно, — соглашается Чимин и идет за библиотекарем.       — Но почему тогда ты сидишь тут? — Тэхен останавливается у синей обшарпанной двери, повернувшись к гостю.       — Лучше я немного замерзну, чем буду ловить тревожку дома, — откровенничает Чимин.       — Что ж, раз так все плохо... Я не буду вытягивать из тебя подробности, но если захочешь выговориться и облегчить свою ношу — я весь твой.       Получив кивок, Тэхен открывает дверь. Они попадают в тесное помещение, что может вместить пару человек от силы, что оно сейчас и делает, давя стеллажами, стоящими по обе стороны от входа и расположенными вдоль стены до самого конца. Справа, впритык к заваленным полкам, стоит диванчик с продавленными пружинами, стертыми подлокотниками и нелепым от времени пледом, край которого упал на холодный пол. Тот покрыт старым линолеумом с имитацией светлого древесного спила и досок, местами виднеются дыры, и довольно большие, и их ворсистые края топорщатся своими посеревшими белыми нитками. Батарея и правда небольшая — сантиметров тридцать, старая, с застывшими потеками белой краски, нанесенной прямо поверх старой зеленой, что ясно свидетельствует о том, что здание не ремонтировали, может быть, лет тридцать, а то и больше. В помещении без окон темно, посередине стоит обогреватель, благодаря которому здесь сейчас теплее, чем в обесточенной библиотеке — он дул вперед, в стену. По левую сторону отсутствие одного стеллажа компенсируется рабочим столом, старым и побитым жизнью, заклеенным для сохранности подобием пленки с той же имитацией дерева — и она, как и покрытие пола, уже отходит на углах. На столе органайзер со степлером и дыроколом и стопка бумаг, сдвинутых как можно дальше, пусть это и мнет их, а прямо посередине стоит чайник. В свете фонарика виден пар из носика: Тэхен как раз недавно его подогрел. Рядом со столом стоит стул с сидушкой, которая обтянута уже другой, более дешевой тканью, ибо родная окончательно сдалась под гнетом времени. Все это выглядит таким ужасным, старым, пугающим особенностями какого-то советского шарма, что Чимину от этого некомфортно. Но когда Тэхен проходит первым, накидывая пальто на спинку скрипучего кресла — она недостаточно высокая, отчего одежда касается пола — и садится в него, приглашая взглядом в свою некомфортную каморку, Чимин почему-то легко проходит. Может быть, наличие Тэхена и его комфортность в этом месте на что-то влияет, влияет на восприятие, хотя Чимин осторожно садится на диван не от страха сломать, а от некой брезгливости. Тэ достает из ящика две кружки с напечатанной звездной ночью Ван Гога на них, кладет пакетики дешевого чая, насыпает сахар и заливает водой, размешивая все ложкой, а пакетики выбрасывает в урну под столом. Кружки выцвели, на ручках желтые разводы, но Чимин принимает — и ему становится еще теплее, чем было до этого от обогревателя. Он глотает чай, внутри тепло растекается и обогревает, Тэхен заглядывает в другой ящик и вытаскивает бумажный пакет.       — По-идиотски глупо сидеть там в холоде и голоде, — он протягивает пакет. — Бери, тут слойки с ветчиной, сегодня купил.       — Просто не всегда есть выбор, где и как сидеть, — Чимин опускает взгляд на пакет и осторожно достает одну из предложенных булочек. — Спасибо.       — Можешь поджать под себя ноги: тут довольно прохладно, даже не нагрелось толком от обогревателя, — он кидает взгляд на теперь бесполезный электроприбор, который убрал в угол. — Плед тоже не жалко. И не волнуйся — я стирал его пару дней назад, на выходных.       — Да не, что вы, я даже не думал что-то плохое, — Чимин смотрит на край пледа, лежащий на подлокотнике, и тянет на себя, накрывая колени, а потом все-таки сдаваясь и забираясь в него с ногами, оставив кроссовки на полу за углом дивана. — Просто ваше гостеприимство… Ну, взято из пустоты по отношению ко мне.       — А кто сказал, что желание показать гостеприимство появилось минуту назад? — Тэхен доедает первую слойку и почти допивает чай. — Ты так часто тут находишься, так долго сидишь и о себе не заботишься, что становится как-то грустно.       — Да, я себя не берегу, есть такое, — Пак поджимает губы, держа кружку обеими руками. — Хочется относиться к себе по-другому, но не получается. Да и разница, что я поем три раза в день, что полтора, если мне самому ни холодно, ни горячо от этого?       — А это уже плохо, — Тэхен подливает чай. — Я сам забывчив на еду, но если пропускаю приемы пищи, то все равно потом восполняю. Хочешь, и тебе с этим помогу? — он протягивает бумажный пакет, Чимин под одобряющим чужим взглядом берет еще одну слойку и кивает в благодарность.       — Не стоит… Да и я опять не понимаю ваших мотивов, уж извините, — парень облизывает губы и смотрит куда-то в сторону, но не с желанием изучить интерьер: тот скорее давит, заставляя ощущать себя еще неуютнее, поэтому вся концентрация — на Тэхене, его внешнем виде и действиях, что дает хоть какой-то покой.       — Мотивы самые гуманные, я ничего не таю и не хочу привести это к чему-то плохому. Просто одиночество порой давит на голову так, что хочется уже просто начать о ком-то заботиться. Без задних мыслей, все ради равновесия внутри и эстетического удовольствия.       — Вы и так очень эстетичный человек, — Чимин доедает булочку. — Ваша одежда, сдержанность, поведение. Вы будто отпрыск богатой семьи с глубоким духовным прошлым и правильным воспитанием. Даже если бы я впервые встретил вас на улице, то мое мнение не поменялось бы, — он опускает глаза, слабо улыбаясь личным откровениям, которыми он очень восхищается. И Тэхеном восхищается.       — Мне приятно это слышать, даже очень. Однако я сам себя воспитал и поставил на правильный путь. В наше время мало таких встретишь на улице, правда?       — Да вы словно с пинтереста сбежали. Но вы отличаетесь — там красивая только картинка и стиль одежды, а у вас это стиль жизни, который многим недоступен. Как мне, например. На вашем фоне я выгляжу слишком маленьким в духовном и эстетическом плане, даже грустно становится. И, судя по словам, у вас дисциплина на высшем уровне, что тут обо мне говорить.       — Всего можно достичь. И одежда меняет совсем немного. Если я оденусь как ты, то мои привычки и поведение все равно раскроют настоящего меня.       — Может быть, и так, но это вне моего осмысления. И профессия ваша эстетичная.       — Не поверишь, но я работаю тут только потому, что когда-то не прошел по баллам в вуз и пришлось по среднему баллу идти в техникум, где я и отучился на библиотекаря. Потом лень было идти на вышку, так я и оказался в этой комфортной старой дыре. Нет, я не унижаю свою библиотеку, но вот ее состояние, конечно, оставляет желать лучшего. Было бы прекрасно, если бы прошел бы ремонт и какая-то раскрутка. Или, к примеру, это место начало сотрудничество с вузом, и сюда бы приходило больше людей. Но библиотека почти умерла, я тут только из-за государственного обеспечения, а найти другое место с образованием шараги сложно. Вот я и торчу тут, ни туда ни сюда, хотя не могу сказать, что я чем-то слишком недоволен. Здесь комфортно и тихо, что я очень сильно люблю.       — Я тоже не фанат общества. Я большинство однокурсников даже по имени не знаю. А нас всего лишь пятнадцать.       — Ты учишься в меде, я прав?       — Да, вы угадали.       — Твои зарисовки в тетради очень красивые. Я сегодня видел.       — Да, я там постарался, — Чимин улыбается от похвалы и того, что его труд заметили. Преподаватели хвалят за аккуратность и внимание к деталям, говорят, что из него получился прекрасный врач. Пака в принципе взрослое мозговитое общество понимает, а вот молодое комьюнити его хейтит: над ним стебутся и даже пытаются делать мемы с ним, ведь Чимин отличается. Взглядами на жизнь, ценностями, распорядком дня, отношениями с семьей и ее членами. Ему же самому на это все плевать: он живет в себе, хранит верность желаниям и планам, в которые не входят тусовки до утра, огромные хвосты из практических и оплата за курсовые, которые сделает за него кто-то другой. А Чимин как раз и делает те самые работы, отдельным личностям, что даже не догадываются, что за отсутствием аватарки скрыт не крутой второкурсник с оплаченным местом и крутыми оценками, которых мало только из-за лени и такого вот желания получать денежку за практические. Не догадываются, что это их собственный однокурсник, меняющий три толстовки и две пары спортивок с джинсами, которого они в упор не видят, хотя многим ему обязаны. Такие значимые фигуры на игровом поле не замечают, как и Тэхена не замечают тоже, однако, в отличие от Чимина, того это не волнует. Отшельничество, которое одно поколение считает шармом, трендом и примером для подражания, а другое — странностью, отклонением, неправильным воспитанием. Тэхен игнорирует всех, продолжая смотреть прямо перед собой сквозь густые кудри, спрятав руки в такой холодный день в карманы пальто, которое он опять не застегнул, а грудь в рубашке и жилете прикрывает лишь длинный клетчатый шарф. Игнорирует, слушая музыку, часто ставя на повтор микстейп "mono" и альбом "Wiped Out!", под которые подстраиваются его жизнь и внутренний ритм. У Чимина ритм схожий: он ценит спокойную, монотонную музыку. Однако в огромном количестве избранных произведений в его спотифай есть и довольно энергичные, по типу тех же вокалоидов. Однако эмоции остаются теми же: пока в ушах играет радуга и пляшут единороги на розовом поле, он молча сдает с каменным лицом контрольную работу, не глядя по сторонам из-за длинной челки, выжженой, с посеченными концами и в целом похожей на солому красивого цвета с детского рисунка. А еще у него вечная привычка от безделья трогать пушок на лице, и иногда он даже умудряется случайно начать трогать брови, волоски с который опадут на бумагу, за что будет опять стыдно, но уже только перед собой. Привычка эта странная и нелепая, о ней никто не знает, и Чимин уверен, что ему одному повезло знать о ее существовании. Сейчас он средним пальцем мучает кутикулу, разодрав ее в кровь. Неловко ему рядом с почти крашем. Почти — потому что он слово это не любит: оно какое-то неискреннее, ложное, будто создано для красивой картинки. Чимин скорее назвал бы Тэхена примером для подражания, кумиром со страниц книги, комфортным персонажем из манги или аниме, таким, каким Пак сам хотел бы стать в следующей жизни, хоть он и надеется, что выпросит у Вечности отсутствие следующей жизни в принципе. Чимин об этом умалчивает, хотя хочется кричать о Тэхене, как об изумруде.       — У нас, как я знаю, есть только один медицинский колледж и еще вуз подальше, а ты где?       — Я из колледжа, — Чимин морщится. — Я мог поступить и на вышку, но не дотянул.       — Всему свое время. После этого обучения поступишь выше, так легче, если мне не изменяет память.       — Есть и плюсы и минусы, — пожимает Чимин плечами и протягивает кружку. Тэхен понимает жест и наливает еще кипятка, положив новый пакетик чая и насыпав сахар. — Сейчас комфортно в плане обучения, но не социума.       — Мне это знакомо, — Тэхен накидывает на плечи пальто. Чимин видит, как по телу Кима проходит дрожь, отчего и самому становится будто холоднее. Он смотрит на пол, где аккуратно лежит его куртка, и поднимает ее, отряхивая и после протягивая хозяину помещения.       — Накиньте, тут стало холоднее, — комментирует Пак, — мне больше нечего предложить.       Пуховик у Чимина огромный, широкий и длинный, в нем уместилось бы и два его самого. Тэхен бережно кладет куртку на колени, и ноги скрываются под подолом. Рукава он аккуратно складывает и заключает в замок из рук, опущенный на бедра. Чимину от этого тепло, он смущенно улыбается и закутывается в плед сильнее.       — Может, хочешь сесть рядом? — интересуется младший, прижимаясь к подлокотнику сильнее, дабы освободить место.       — Нет-нет, не волнуйся, меня все устраивает, — отрицательно мотает головой Тэ и жестом руки показывает, что тот может сесть нормально, а не ютиться. А после усмехается, что вызывает у Пака немой вопрос, и он вынужден пояснить, — просто ты впервые за вечер обратился ко мне не на "вы".       Это смущает, это дарит тепло и надежду на то, что Чимину стало легче и спало напряжение. И в последнее Тэ искренне хочет верить.       — Ой… Извини, случайно вырвалось. Я слишком разговорился, — подросток поджимает губы и едва не роняет почти пустую кружку от волнения.       — Чего ты? — Тэхенов взгляд выражает легкий испуг и удивление, будто он сказал что-то неправильное. — Я же не грозный дядька, со мной можно и так. Да и старше я тебя лет на пять-семь, а в душе мне и вовсе лет пятнадцать. А еще, то, что ты со мной "выкаешь", звучит как унижение! Я ж не так старо выгляжу, — смеется Тэхен, а Чимин пропадает где-то глубоко в чужих эмоциях, которых никогда раньше не видел. А они такие красивые: улыбка, что под светом фонарика вперемешку с темными тенями не пугает, а интересует еще больше, завораживает и вызывает желание рассмешить того сильнее. Лишь бы эта улыбка не сходила с лица, которое ранее было доступно только с каменным выражением. Впрочем, это было лишь маской, как Пак и думал, сидя одинокими вечерами на полу библиотеки, представляя, как бы Тэ улыбался, и пытаясь изобразить эту улыбку на бумаге. Однако это оказалось сложнее, чем он ожидал, и все рисунки получались слишком неказистыми и мало похожими на правду. Чимину, если честно, хотелось тогда — и хочется сейчас — показать Тэхену парочку рисунков, на которых библиотекарь на себя похож больше всего.       — Это из уважения, а не из-за старости, — мягко проговаривает Чимин и вытягивает затекшие ноги до дальнего подлокотника. — Сколько тебе? Честно говоря, я тебе никогда больше двадцати трех не давал. А когда впервые тебя увидел, подумал, что ты студент.       Впервые он столкнулся с ним в поисках книги, а после — и самого библиотекаря, который, как стало ясно позже, стоял и листал книгу, которую Чимин робко попросит на следующий день, ночь перед которым проведет за мыслями об этом человеке и о том, что же такое интересное держали изящные длинные пальцы. Тогда Тэхен одет был в легкую рубашку с кучей рюш и наслоений, брюки из грубой ткани по щиколотки и черные туфли с толстой подошвой и на небольшом каблуке. А черные кудряшки так и не нашли себе места, в отличие от их хозяина, оттого растрепано лежали, скрывая уши и глаза. Чимину нужна была книга по анатомии, а на улице шел густой дождь, в который возвращаться не хотелось в первую очередь, вот он и засел в дальнем углу, что был выбран сперва случайно, но после стал судьбой. Судьбой Чимин это нарек, когда книги снеслись с пьедестала главного предмета интереса и обожания библиотекарем, которого он впервые застал без маски. Тогда это испугало Тэхена, ибо он давно ни на кого не натыкался буквально лицом к лицу без наличия на нем чего-либо. Он слегка запаниковал, заволновался, а Чимин извинился за то, что потревожил не вовремя, а еще обмолвился, что тот зря так волнуется. Хотелось добавить, что Тэхен очень красивый и такой необыкновенный. Сейчас он об этом только думает, молчит в очередной раз, хотя это не должно прозвучать странно или ложно: после той ситуации Ким будто намеренно стягивал маску, позволяя увидеть себя, при этом заметно нервничая и глядя строго на клавиатуру. Его лицо обрамлялось кудряшками, пряча стеснение и смущение от выхода из зоны комфорта, которая на самом деле скорее была лишь местом игнорирования самого себя. После Тэхен бросал быстрый взгляд на чужое лицо, позволяя увидеть свое, такое красивое и им самим временно непереносимое, что Чимину становилось больно. Потом Тэ начал смотреть уже более уверенно и уже не так старательно прятал за кудрями глаза, на одном из которых азиатское веко оказалось с европейской складочкой. Чимин предполагает, что это и могло стать причиной скрытности, ибо зачесывалась челка только на определенную сторону, а когда она лежала так растрепано, Чимин мог рассматривать профиль лица с нелюбимой Кимом стороны. И было осознано слишком поздно, что Тэхен прятался за челкой, а в эмоциях и румянце было видно, что он стесняется. Чимин не знает причины, а Тэхен будет молчать до конца, этот самый конец оттягивая как можно дальше, ибо ему не раз высказывали, насколько нелепо он выглядит, преувеличивая и гиперболизируя каждую черту лица, будь то нос или губы.       Сейчас в темноте никто не заметит тайное увлечение чужими чертами лица, оттого Чимин несколько минут молчит, рассматривая такого расслабленного Тэхена, и вспоминает, как тот когда-то случайно спалился с неприкрытым лицом перед другим посетителем библиотеки, пока разговаривал на счет новой книги с Чимином, отчего паника накрыла с головой, а рука уже потянулась надеть скорее маску. Но, поймав взгляд своего постоянного гостя, выражавший бессилие и демонстрирующий тотальное нежелание такого действия (ведь Тэхен такой красивый!), Ким убрал дрожащую руку от лица, собрался и все-таки дал координаты искомой книги этому посетителю. Тэхена трясло, Тэхен тяжело дышал еще несколько минут, глядя в экран компьютера и не замечая все еще стоящего рядом Чимина, что от больной такой картины стоит и не может пошевелиться. А потом мягкий голос разорвет тишину и паническую атаку Тэхена: "— Сделайте, пожалуйста, глубокий вдох и выдох. Тише, все будет хорошо, нужно просто подождать. Я не силен в такой помощи, но… Этот мужчина на вас даже не смотрел как-то по-особенному, а значит, с вами все хорошо. Ему было все равно, я видел это и не собираюсь лгать. В вас ведь нет ничего, что может вызвать неприязнь…"       Тэхен помнит тот момент, он врезался в память травмой, смешанной с неким очищением, катализатор, будто после него стало как-то легче. Скорее всего, это слова Чимина, подобных которым он не слышал раньше ни от кого, дали такой результат. Сейчас он уверен в себе, пусть и показушно, чтобы лишний раз не нападали. Но при этом в зеркале он замечает все чаще, что он не отличается от других ровно ничем, так же, как и Чимин, о котором он знает разве что имя. Он считает так поначалу, но, приглядевшись, со временем понимает, что Чимин ото всех отличается, но отнюдь не в худшую сторону. Ким никогда еще не встречал подобного сочетания черт лица, хотя он незаметно заостряет на таком внимание в общественных местах, втайне мечтая получить одно из таких обычных лиц взамен собственного... И это дает ему основания утверждать точно, что Чимин особенный. Возможно, такое мнение у Тэ сложилось потому, что Чимин рядом постоянно, хоть и не маячит перед глазами, но Тэхену этого достаточно.       И сейчас достаточно еще больше, когда постоянный гость богом забытого места сидит напротив, а когда Тэхен выбирается из собственных мыслей, прекращая смотреть куда-то сквозь текстуры пола, он замечает на себе очень заинтересованный взгляд. Изучающий такой, что кажется, будто он с вывернутой душой сидит или представляет собой книгу. Чимин, получив взгляд в ответ, пугается молча, отводит глаза и поджимает губы. Тэхен не против, нет, Паку он почему-то доверяет, потому и привел сюда. Может, ему повезло, и сейчас он сидит с тем, о ком хорошо было бы для спокойствия душевного заботиться? Без задних мыслей и целей. Просто заботиться, приносить чай, кормить обедами прямо здесь, в каморке, или же в местечке среди книг, давно полюбившемся Чимину. Просто обсуждать книги, на которые у них подозрительно сильно сходятся вкусы. Просто позволять ночевать здесь вместо того, чтобы тащиться домой в непогоду. Решение гуманное, большее он, в целом, может предложить, но вести к себе домой даже на кружку кофе сейчас было бы неловко и, по его мнению, неуместно. Он этого хочет, чтобы побыть вместе и поговорить чуть больше, нежели их обычные дежурные фразы о книгах. Чуть больше — это как сейчас, когда он смотрит на Чимина, интересуясь молча, почему тот застеснялся, на что не получает ничего в ответ. Тэхен достает последнюю слойку, про которую они позабыли, и разламывает ее пополам:       — Держи, — кладет свою половинку целиком в рот и отряхивает руки.       — Свет не дадут походу сегодня, — выдыхает грустно Чимин и заматывается в плед. — Кому это место ночью нужно?       — Никому, к сожалению. Но мы не замерзнем. Если честно, я бы тебя и домой к себе бы позвал, но вот автобусы и прочий транспорт не ходит, а пешком идти слишком уж далеко. — Тэхен печально улыбается, сам себе хмыкает, ибо представляет, как было бы хорошо приготовить что-то вкусненькое и угостить Чимина, к примеру, картофельной запеканкой с куриной грудкой, выслушать его мнение и предложить выпить чаю, после ужина оставив гостя ночевать на диване в гостиной. Было бы хорошо, но сейчас — в той самой ситуации, когда такой поступок выглядел бы адекватнее, чем в прочих вариантах — они слишком далеко, времени уже слишком много, на улице слишком холодно, слишком мало того, чем можно накормить, слишком мало кипятка и теплых вещей. Он поправляет пальто на плечах и куртку Чимина, под которой очень тепло.       — Даже так… — поджимает губы Пак.       — Я все-таки выгляжу подозрительно, да? — усмехается Тэ.       — Нет, просто неожиданно. Я все еще не могу принять тот факт, что у тебя такая большая душа, раз делаешь так много хорошего мне — и еще многое готов сделать.       — Тебе не холодно?       — Надеюсь, что не холоднее, чем тебе, — Чимин прижимает ноги к груди. Тэхен встает и оставляет пальто на спинке кресла, а куртку младшего легким движением руки кидает на диван, рядом с сидящим. Пака это удивляет и даже пугает: может, он сказал что-то не так?       — Жаль, что толку от обогревателя, который работал тут так много времени, нет.       — А почему ты куртку убрал? Она не греет? — голос немного встревоженный.       — Греть-то греет, но что толку от тепла в одиночестве? Я сяду рядом?       — Конечно, меня не обязательно спрашивать, — Чимин нелепо выбирается из пледа, в который завернулся, как в кокон. От нелепости этой становится до смерти неловко, Тэхен посмеивается и садится рядом, после чего на его колени опускается плед. Сидят они близко-близко, Тэ посчитал, что так теплее будет, а еще лучше — накрыть их дополнительно курткой.       Чай остыл, чайник опустел, у кружек видно пожелтевшее дно, пакетики заварки высохли и оболочка потемнела. За окном шумные порывы ледяного ветра сменились тихими завываниями, которые действуют как колыбель, в комнате стало еще холоднее. Фонарик сел, оттого Тэхен положил телефон на стул и включил вспышку на нем. Света меньше, но, пожалуй, так даже лучше: Чимина в сон клонит, и Ким ощущает, как тот едва держится, чтобы не клюнуть носом и не уснуть, виском плеча чужого острого касаясь, как поддерживает диалоги ни о чем и старается соображать как можно быстрее. Но общая вымотанность и игнорирование красных флажков от тела, которое уже на пределе, дают о себе знать. Тэхен за период общения с ним, пусть и не самый откровенный и довольно короткий, подтвердил свои догадки на этот счет: у Чимина слишком много дел, он слишком многое на себя берет, слишком многого хочет и старается достичь всего этого как можно скорее, хотя и тело, и душа его просят остановиться. Тэхен понимает, но не узнает в этом себя: он всегда плыл по течению медленной жизни, делал все, когда ему вздумается, и отдалялся от прочих, но зато он ощущает комфорт, а не наличие крутой работы и большого заработка, который желает каждый и из-за которого то, чем владеет Тэ, сгорает.       Чимина хочется направить на правильный путь, Чимину хочется помочь, Чимину хочется доказать, что не в этом счастье... Однако тут Ким задумывается. Он-то сам счастлив? Что значит быть счастливым? Как понять ощущение счастья?       Сейчас он скорее нейтрален, он живет каждый день, как и предыдущий, не стремится к чему-то, ведь ему это не интересно. Тэхен закрывается в книгах, за рабочим местом в библиотеке, в квартире умерших родителей, в фильмах и сериалах, с которыми он дружит меньше, включая лишь на фоне уборки или готовки, не запоминая толком ничего, но зато заполняя пустоту, куда могут просочиться мысли настоящие, реальные, из-за чего горло царапается желанием заплакать. Тэхен знает, почему наушники всегда с ним, почему он в них даже засыпает, но игнорирует это знание, как и многие нужды, одна из которых все-таки просачивается в редкие моменты сквозь решетку камеры давно забытого, стоит лишь в очередной раз увидеть спящего на полу Чимина. Ему хочется о ком-то заботиться, кому-то дарить то, чего самому не хватает. Хочется сделать душе легче, видя, как кому-то, в частности Чимину, приятно пить с ним чай на перерыве и есть купленные булочки или что-то более серьезное, приготовленное и принесенное из дома.       Можно сказать, что часа три назад они это с Чимином и делали, хоть в их общении и было очень много неловкостей и сухости, но Тэхену все равно теплее и спокойнее на душе от чужого присутствия. Эти моменты надолго отложатся в его памяти: хорошо от ощущения тепла от чужого тела и их близости друг к другу, от дыхания Чимина такого горячего, когда он дул на костяшки пальцев, ибо те замерзли слегка, а после поглядывал на Тэхена и казалось, что он то же самое предложит, ведь из-за худобы пальцы Кима мерзнут еще быстрее. Но в итоге младший оробел и спрятал руки под одеяло, устроив их меж своих бедер в попытке сохранить тепло. Мгновенье неловкости тянется долго, Тэхену хочется согреться быстрее, отчего он сползает на диванчике ниже, скрываясь под линией пледа и куртки, и опускает веки. Кудряшки его от соприкосновения с поверхностью дивана растрепываются еще больше, и Чимин в них тонет, как и в чужом шарме и образе невинного уставшего ребенка, которого непременно нужно чмокнуть в макушку в эти самые прекрасные локоны, потрепать их и пожелать спокойной ночи. И не только от мыслей о ребенке возникает это желание, Чимин поджимает губы, отводит взгляд и задумывается о том, как хорошо было бы согреть чужие руки: они такие тонкие и худые, а значит, мерзнут быстрее. Он поправляет толстовку и будто случайно касается чужого запястья, убеждаясь, что Тэхен и правда замерз.       — Тебе настолько холодно? — Чимин поднимает взгляд, вопрошая, тем самым вытаскивая Тэ из сонных мыслей.       — М? — только и слышится от того, ибо рот скрыт под краем высокого ворота термобелья.       — Руки у тебя холодные, — шепчет младший и касается их неосознанно, этим пытаясь показать, насколько ладони Кима ледяные. Одергивает себя за излишнее, незаметно краснея, а Тэхен высовывает из-под куртки свою руку, будто надеясь в свете слабого телефонного фонарика разглядеть на кончиках пальцев тот самый холод, который пронзил каждый нерв. Ничего не находит, смотрит на Чимина, с полминуты думает, после запускает руку обратно под слой теплой защиты, но не обнимает себя в попытках согреться, как он сидел все это время, а находит на ощупь у чужого теплого бедра не менее теплое запястье. Тишина и меланхоличность обстановки развязали его поведение, ослабив границы, и он разрешил себе немного больше.       — А твои, наоборот, теплые, — Тэхен проверяет Чимина, отпустив запястье и получает ожидаемое, чего так хотелось: Пак в ответ робко обволакивает чужую замерзшую ладонь своей, глядя куда-то в сторону, лишь бы не смутиться. Тэхен улыбается, откидывает голову на спинку. — А я вот всегда был холодным, а еще я вечно мерзну, но сейчас будто этого не замечаю, оттого и хожу, одевшись как попало.       — Люди вокруг всегда удивлялись, мол, я какой-то слишком теплый, прямо как обогреватель. Я тот самый человек, которому вечно душно в аудитории, который просит открыть окно, но при этом на улице я всегда замотан в кучу слоев одежды, — в процессе разговора Чимин ищет под пледом вторую ладонь Кима, продолжая говорить, дабы не заострять на своих действиях чужое внимание, и обхватывает и ее, крепко-крепко.       — Спасибо, — Тэхен тепло улыбается. Чимин эту улыбку из-под сползшего ворота видит и адский холод чужих рук уже не ощущается так остро. Тэ, как и младший, подтягивает колени к груди и жмется сильнее, греясь о чужие ребра сбоку.       — Они у тебя очень холодные. У меня в кармане куртки есть горнолыжные перчатки, тебе дать? Они очень теплые, — Чимин льнет в ответ и осмеливается положить голову на плечо Тэхена. Становится как-то слишком комфортно, он закрывает глаза и выдыхает, обжигая дыханием щеки свои.       — Тепло твоих рук ничего не заменит, — Тэхен опускает голову на чужую, — но если они для тебя слишком холодные, я могу надеть перчатки.       — Нет, все в порядке.       — Слушай, раз уж мы тут беседуем который час, то, может, расскажешь, почему ты так часто остаешься именно тут? Атмосфера? Настрой на учебу?       — Тут скорее семья виновата.       Пережженые волосы Чимина колют шею, Тэхену от этого не хуже, а вот на словах о семье ему становится больно. Его самого родители всегда любили, давали лучшее, что только могли... А потом исчезли, оставив лишь шлейф из духов и одеколона. Два флакона стоят рядом с фото за стеклом шкафа, малейшая нотка их ароматов воскрешает образы в памяти и является главной ассоциацией с беззаботным детством, с крепкой семьей, забота которой не сравнится ни с чем. Из мыслей его выводят откровения Чимина, явно уставшего от такого расклада его существования.       — Никакого покоя, никакой поддержки. До меня им дела нет, есть же братья младшие, их нужно в лобик целовать и по головке гладить. А я так, бремя на их шее, что должно уже свалить, а не находиться в тесной квартире и каждый день ходить на учебу, в которой они не видят смысла. Ко мне вечные претензии, хотя во многом я не виноват. Я вынужден все хранить в себе, строить из себя терпилу, а отец давит на все своей чертовой политикой, считая самым важным в этот момент нагадить в душу и испортить настроение с концами, увеличить тревожку. Ему хорошо, ему на душе легче, а мне хочется разрыдаться от усталости. И никого не интересует, как много я сделал за вчерашний день, на сколько баллов сдал зачет и где ночевал. Им ничего не интересно, вот вообще.       — Можешь рассказывать мне свои достижения. Я всегда восхищаюсь твоей продуктивностью, работоспособностью и усидчивостью. Ты делаешь слишком много, это в какой-то степени даже плохо, но это определенно восхищает. Я бы дал совет сбавить скорость и временно прижаться к обочине, но понимаю, что ничего не изменится.       — Я либо стараюсь больше всех, либо меня прижмут к этой обочине насильно и сотрут в порошок. Либо работаю на лучший балл, либо вылетаю. А мне так хочется выучиться тут, потом пойти выше и выше, чтобы достичь всех своих хотелок.       — А я вот понятия не имею, какие у меня хотелки. Хотя нет, есть одно: не так давно заметил, что что-то внутри меня гложет из-за моего одиночества, будто требуя найти того, о ком я буду просто заботиться. Без расчетов на большее, без целей и планов. Это как почистить зубы с утра или поужинать. Одиночество настолько ужасно, что мне уже плохо. А ведь раньше я считал такое положение относительно общества самым комфортным... Но нехватка самого главного в этой жизни стало для меня проблемой.       Он трется щекой о чужие волосы, глубоко вздыхает. Руки согрелись, но он не горит желанием их отнимать. Чимин невероятно комфортный, он сидит так близко, что телом ощущается каждый миллиметр его тепла на коже. Хочется его обнять, завалить рядом и улечься головой на грудную клетку, уронив пуховик на пол по чистой случайности, но тот уже и не столь важен, ведь им стало теплее.       — Наверное, есть что-то такое, что повлекло развитие такого желания? — не имея представления о причинах, спрашивает Чимин.       — Смею сказать, что это твое появление, — признается Тэхен. — Без твоего банального присутствия в библиотеке как-то тяжелее было жить. Здесь бывали только пожилые люди, наличие которых было для меня чем-то ужасным. Можно сказать, что я — подобие социофоба, но с более размытыми рамками. На это тоже повлиял ты, надеюсь, ты помнишь, каким образом.       — Да, я помню. Тебе же тогда лучше стало?       — Да. Давно хотелось сказать спасибо за это.       — Не за что, — шепчет Чимин, ощущая, как внутри становится еще теплее.       Тэхен готов произнести еще сотню благодарностей, лишь бы точно донести до постоянного гостя библиотеки, насколько он важен своим присутствием и насколько дорог как человек, пусть долгое время лишь молча брал книги, какие Тэхен читал и какие хотелось бы обсудить до чертиков, засыпал в дальнем углу, отчего было грустно и больно на душе, а в голову лезли различные мысли о причинах того, почему Чимин не спешит домой. Сейчас Чимин тоже не торопится домой, он находится в той же библиотеке, но теперь — уже в особенном месте. Тут все так же холодно, как и на полу возле батарей, но холодно снаружи, а не в их скромном мирке, в котором они до сих пор жмутся друг к другу и греют чужие ладони.