Занавески

nearr — forever

— Это был полный провал! Женя обводит глазами полую комнату, стены которой щедро сдобрены шпаклевкой. Задерживает взгляд на полусоветской люстре (полу – потому что гибрид стекла и пластика), отфутболивает внимание к страшненькому алоэ на подоконнике, пропускает через пальцы вельвет своей юбки и отчаянно пытается не вслушиваться в цензурную брань Марка Антоновича.  Потому что знает, что если она вслушается и прислушается, то услышит правду: она облажалась.  Не оправдала ожиданий, недостаточно постаралась, заставила краснеть тех, кто в нее верил: в общем, выполнила свою работу плохо.  На сцене она тряслась, как осиновый лист. А виной тому – не волнение, а пять шотов, выпитых накануне. Женька выругивается себе под нос: черт возьми, она же не безвольная и вполне себе талантливая. Она добросовестно несколько месяцев готовилась к роли Пахиты: за три месяца ни разу не опоздала на репетиции, выполняла все требования педагога, доработала вращения до личного идеала. Чтобы сорваться на да-не-будет-ничего-страшного-вечеринку, выпить так, будто это её последний поход в клуб, и провалить своё первое серьёзное выступление. Тусовка «на удачу» удачу забрала.  Так глупо. Так непрофессионально глупо. Жене редко бывает стыдно, но сейчас — хочется провалиться сквозь землю и даже не отшучиваться про «первый блин комом». И если бы этот позор видела её преподавательница из училища, то определенно произошло бы страшное — Ольга Павловна бы жеманно-презрительно склонила голову набок и поджала губы. Отвратительно.         *** Женя считает.  Она досконально знает механику движения и понимает, что от неё нужно педагогу-хореографу, отбивающему чечётку ладошами.  — Счёт, счёт, счёт! Башлачёва, у тебя в ушах бананы? Слушай музыку! Сбиваешься с ритма! — извергает морщинистый рот.  Сухонькая Ольга Павловна, вообще-то, приятная женщина. Пока другие балетмейстеры клеймят коровами, у Пестовцевой — всего лишь безобидные бананы в ушах. Наверное, поэтому её считают бесталанным педагогом. Раз.  Гранд-батман-жете въедается в бёдра.  Два.  Лицо принимает выражение гиперболизированной артистической радости — так задумано.  Три.  Завершение арабеском.  Вообще-то, Женя ненавидит цифровую закрепощенность. Порой ей становится невыносимо грустно, что свободолюбивый первобытный танец заточëн в костный академизм счета. Под потолком балетного класса шипит лампа. Женя возвращается из размышлений на репетицию. У неё — не просто танец. У неё — балет: методичка, греческая статуя, аксиома. И Башлачёва балет любит. Но ещё больше Женя любит быть лёгкой, гибкой и первой. Женя — молодая кровь и снисходительный талант. Как окрестили в одной статье — узурпатор сцены. Поэтому — ей приходится подчиниться. Женя играет по правилам.  Женя играет по правилам днём и нарушает их по ночам. Её балетный гений удивительно уживается с другой суперспособностью — находить время для праздника. Башлачёва обожает веселье. Башлачёва обожает быть самой заметной на запруженной пьяным народом тусовке — надеть самый провокационный наряд, танцевать на столе, под столом, на сцене, пить на брудершафт с незнакомцами, выкуривать пачку за почти-карнавальную ночь, безбожно флиртовать и самой приглашать на медленный танец, вставленный в программу ближе к шести утра. Чтобы часиков эдак через пять ворваться в балетный класс легким дуновением ветерка — и стоять вопреки бурной вечеринке в первом ряду. В танцах Женя всегда в первом ряду — будь то репетиционный зал или душная клубная аван-сцена. До выпускных экзаменов два месяца. Башлачёву прочат в труппу Большого — солисткой. ***  Женя не признает сверхурочные. Она не встает в пять утра для самоотверженной работы над техникой и не остается в театре до полуночи. И ей не стыдно — о бережном отношении к своему телу и даче ему шанс на долговечность в своё время говорила ещё Майя Михайловна. И кто Башлачёва такая, чтобы пренебрегать советами Плисецкой? В конце концов, её нелюбовь к заданиям со звездочкой окупается тем, что плановые репетиции она отрабатывает на твердую пятерочку — незыблемую со времен академии балета. Если дан талант, то на него можно положиться. А Жене талант дан — она не из тех, кто в ответ на комплимент потупит глаза и скромно улыбнется. Женя ответит громогласным «спасибо», а бесенята в голубых глазах дополнят: «спасибо, я знаю».  Башлачёва всегда объективно хороша. Башлачёва сегодня объективно облажалась. А потому — девчонка одалживает ключи от зала у вахтёрши: сегодня в расписании — наказание и искупление грехов. Ночью балетный класс похож на всамделишное лебединое озеро — гладь зеркала, начищенный блестящий пол и высокий потолок. Женя в который раз за день надевает пуанты. Будто бы забинтовывает атласными лентами лодыжку, закрепляет ближе к икроножной мышце. Она повторит вариацию Пахиты идеально. Сейчас.  Башлачёва становится в предписанную хореографией позу и — начинает. Ступает гордо и мягко, чисто прокручивает вращение, чётко работает руками. Впереди — простой батман. Женина стопа натянутым солдатиком взмывает вверх — на правильные девяносто градусов. Всё хорошо. Но внезапно по опорной ноге как будто нарочно рассыпаются иголочки дрожи. Пять шотов. Пять чертовых шотов. Башлачёва не может удержать равновесия. Она самовольно спадает с натянутой пуантной стойки, спасая себя от гипотетического падения.  Девчонка перестает танцевать. Женя стоит — несколько секунд просто смотрит вникуда. Но как будто с опозданием виски Башлачёвой заслоняет кипучая ярость. Её кулак резво разгоняется и приземляется о пол. Стежки эпителия расходятся — на глазированный паркет приземляются две темные капельки. Башлачёва злая. Башлачёва настолько злая, что в секунду поднимается с колен и фурией несется к выходу — сейчас она захлопнет дверь со всей дури, понесется на максимальной скорости по ступеням театра, выбежит на улицу и закричит — так громко, как только позволит ей жалкая глотка, чтобы во всех зданиях Театральной площади полопались окна. И в миллиметре от дверной ручки какая-то неведомая сила её останавливает. Чёрт возьми, почему она ведёт себя, как безвольный нытик? Будто и не она — одна из лучших выпускниц Академии. Девчонка возвращается на середину зала, становится в четвертую позицию и начинает крутить фуэте с таким остервенением, что, наверное, еще немного – и из-под ее пуантов полетели бы искры. Башлачёва насчитывает двадцать фуэте и не собирается останавливаться. Телесная круговерть провоцирует почти что видение — перед Женей проносятся все балетные сцены мира: покатая в Palais Garnier, изысканная в Royal Opera House, душевная в Мариинке. Фуэте — тридцать два, но кто не способен на большее, тот не блистает в сольных партиях. Теперь карусель уносит Женю на те сцены, где её пуанты ещё не ступали: в театре Сиднея, в Ла Скала, в New York City Opera. Счёт сбивается на шестидесяти. На десять больше, чем обычно.  Хорошо. Даже очень. Господи, да замечательно!   Женя бьёт свои личные рекорды — и пусть пока об этом не знает никто, кого она сегодня подвела. Узнают — ведь Женя будет работать ещё усерднее, она станет ответственней, она будет танцевать так, что все сильные балетного мира будут у её ног — а неудачный дебют совсем скоро забудется, и обязательно будет Сидней, Нью-Йорк, Ла Скала… Башлачёва дышит неровно и глубоко, смотрит на своё отражение в зеркале — растрепанная и уморительно забавная. Настолько забавная, что хочется рассмеяться — громогласно, чтобы дрожали стены, чтобы все знали, что сегодня с ней, Женей, приключилось. И Женя смеётся — честно, уставше, с выражением. А стены, кажется, действительно слышат — в правом углу, возле второго выхода, что-то шуршит. Башлачёва оглядывается.  И — неприкрыто прямо — в самый центр её зрачков ввинчивается Арктика чужих глаз. Какого?.. — Неплохо. Но хочется большей амплитуды в руках. Тогда цены вашим вращениям бы не было. Спасибо за шоу. Хлопает дверь. Женя снова остаётся одна в балетном зале.  Воздух наэлектризован наглостью.