Дежавю

В глазах двоилось и плыло. Руки, стоило о них только вспомнить, как они заныли болезнеными спазмами. И голова… она кружилась и болела, болела и кружилась. Аддамс заставила себя сосредоточиться, понять что происходит и… Уэнсдей считала себя сильной, стойкой и, чего таить, умной. Должно быть, иронично понимать, что ты ни первое, ни второе и ни третье. Сплошное разочарование, подвешанное цепями за руки к потолку склепа, где ещё недавно было свидание. Она тяжело сглотнула, чувствуя первые признаки тошноты и слабости. Вероятно, тот удар лопаты был сделан от души. Уэнсдей не была уверена, что всё время заключения была в сознании. Слишком всё размытое в ощущении и восприятии. Однако приближающиеся шаги заставили её взять себя в руки хотя бы образно. Она поняла кто перед ней сразу, несмотря на местами пропадающий нечёткий силуэт. — Правда ведь ощущение дежавю? — Тайлер подошёл к ней близко. Чувство головокружения усилилось. Ей слишком непривычно испытывать столько эмоций одновременно. — Только я не ною и не хнычу, как ребёнок, — Уэнсдей не покажет ему слабости. Больше не покажет. — Тайлер, иди жди у лодки, — голос Торнхил звучит громко и звонко, подобно церковным колоколам от чего боль в голове лишь растёт. — Да… слушайся хозяйку — будь хорошим хайдом, — тихим и едким голосом произносит Уэнсдей, не отрывая взгляд от него. Тайлер не говорит ни слова. Уходит, на последок задевая её плечом, от чего она неловко шатается, подобно маятнику. Ноги могут коснуться пола лишь на носочках. — Должна признаться, этот трюк с превращением Уинс почти сработал, — Мэрилин не видно полностью. Можно разглядеть лишь её спину у саркофага, — Но как говорил мой отец «Хочешь перехитрить изгоя — предугадай его мысли», — она оборачивается, делает несколько шагов в её сторону, но соблюдает дистанцию, — Наша родословная восходит к самому Джозефу Крэкстоуну. — Значит, ты тоже из рода убийц-психопатов, — перебивает, не в силах слушать возвышенную интонацию от неё. — Джозеф Крэкстоун был миссионером. Защитником нормисов. Он посвятил этому всю свою жизнь, — громко и в некоторой степени зло говорит Мэрилин, — а потом её оборвала твой предок — Гуди Аддамс, — она подходит ближе и Уэнсдей может увидеть, как за широкими стёклами очков горят чужие глаза ненавистью и фанатизмом, — И словно этого было мало, она украла землю, чтобы построить на ней эту примерзкую академию. Но… — она отходит и будто успокаивается, — На протяжении веков моя семья хранила верность делу Крекстоуна. Ради него мой брат отдал жизнь, — тише произносит и на некоторое время замолкает, чем даёт Уэнсдей возможность хоть немного снизить шум в голове, — Но я решила испробовать иное — сверхъестественное, - она возвращается к странной конструкции, расставленной в виде круга у могилы. — Так Тайлер собирал части тел для воскрешения Крэкстоуна, — вялые мозги делают очевидный вывод и смотря на приготовления Торнхил, понимает, что он верный, — Мёртвого не вернуть. Поверь, я пыталась. — Полагаю, твой предок — Гуди Аддамс, думала иначе, — звонкий голос доходит до ушей неравноценно, как сквозь набитую вату. — Книга теней Гуди. Это ты украла её из мира пилигримов, — Уэнсдей всё хуже, но она продолжает усиленно думать и фиксировать происходящее. Слишком упряма, чтобы сдаться. — Гуди было мало лишь убить Крекстоуна. Она ещё и прокляла его душу, — Торнхил ходит в разные стороны, что-то делает. Уэнсдей не может рассмотреть, будто у неё резко упало зрение. — Но при чём здесь, вообще, я? — пазл никак не складывается. Должно быть что-то, что она упустила. — Дорогая моя, Уэнсдей, ты тот самый ключ, — как глупому ребёнку объясняет очевидное. И Уэнсдей прошибает холодный пот. Она помнит предупреждение, — Твой приезд в Невермор привёл в действие весь мой план, — Мэрилин готовится к ритуалу, продолжая попутно говорить, — Гуди закрыла склеп на замок крови. Открыть его сможет лишь её прямой потомок. Живой потомок, — тараторит женщина. Уэнсдей держится на чистой силе воли, но чёртова физиология сильнее. Она слишком быстро теряет связь с реальностью, — В ночь кровавой луны. Так что… я выждала случай и сделала всё, чтобы приготовить тебя к жертвоприношению… Следующее, что чувствует Уэнсдей это росчерк чего-то острого о ладонь, и то, это ощущение не достаточно яркое, будто это происходит не с ней, словно она всего лишь зритель, что наблюдает за этим с полуприкрытыми глазами. А вот жжение она чувствует отчётливо. Начинающиеся от ладони и переходящее в предплечье, плечо, лопатки, на всё тело. Это похоже на электрический стул, так же бодряще. Уэнсдей отдёргивает с пинтограммы руку. Раз, второй, четвертый… ей приходится использовать вес собственного тела, чтобы отцепиться от раскалённого круга. Она падает кубарем вниз. Неудачно прикладываясь головой о холод камня. Помимо знакомых, притупившихся болевых ощущений, Уэнсдей испытывает разочарование в себе. Она никогда не была настолько жалкой, чтобы с ней мог справиться нормис. Она подползает к стене, опирается о неё спиной и через полуприкрытые, залитые запёкшейся кровью веки, видит чёрный густой дым, что подобно щупальцам клубиться на одном месте возле могилы. Уэнсдей не была сильна в магическом искусстве, но то, что дело пахнет керосином очевидно, как кровавая луна, выглядывающая из прорези на крыше. Сверкающие бело-голубым цветом искусственные молнии становятся лишь вишенкой на торте перед появлением сморщенного, но полного прыти пожилого мужчины одетого в такой знакомый Уэнсдей костюм пилигриммов. — Я из твоего рода, — рыжеволосая женщина делает шаг вперёд, едва ли не зачарованно смотря на него. Уэнсдей пользуется тем, что на неё не обращают внимание, взламывает допотопный замок наручников с помощью верной отмычки, припрятаной во внутреннем кармане юбки, и поистине акульева хладнокровия, ведь трясущееся и скользящие от крови пальцы не приводят к душевному спокойствию, — Я вызвала тебя, чтобы раз и навсегда избавить мир от изгоеев. — Моя месть будет быстра и праведна, — Уэнсдей, должно быть, слишком сильно отвлеклась от реальности раз начинает следить за происходящим лишь при обещании расправы поставленного мужского голоса. И тем не менее она встаёт, прерывая момент семейного воссоединения, которого не должно было случиться. — Как и моя, — эффектно сбрасывает на пол потерявшие актуальность железки, гордо поднимая подбородок, и это ошибка… Уэнсдей сразу попадает в ловушку своего высокомерия. Она вязнет в сковывающей все движения магии от которой сделать вдох тяжело. Словно муха упавшая в мёд и никак не понимающая, что все её движения лишь приближают смертный час. — Гуди Аддамс! Ты всё ещё преследуешь меня! Тебя ждёт та же участь на которую ты обрекла меня, — Уэнсдей понимает, что ошиблась вовсе не раз и не два за всё это время, но то, что это ошибка будет её последней отдавало горечью на языке. Воткнутый в живот кинжал жизни не прибавляет. Лишь наоборот, отнимает, — Гори теперь в вечном пламени ада, где тебе и место, — злые слова на ожесточённом лице с безумными подслепаватыми глазами — такое её последнее воспоминание? Это так не по злодейски… и даже не по геройски. Так обыденно и жалко… Он поворачивает кинжал в строну и у Уэнсдей всё внутри обрывается. Она как марионетка с обрезаными нитями. Поломанная и брошенная. — Сладких снов, Уэнсдей, — слова уходящей за Джозефом Мэрилин лишь прощальная издевка над побеждённым врагом, и Уэнсдей понимает, что проиграла не просто битву или войну, а жизнь. Она явно напрасно считала себя особенной, способной остановить зло и то предсказание… она действительно стала погибель для всего Невермора. Никакая она не особенная. Всего лишь импульсивный подросток, посчитавшей, что море ей будет по колено. Уэнсдей бережёт силы. Старается дышать ровно. Зажимает рану рукой. Но это всё игра, пытка, что продлевает мучения, и тем не менее сдаваться она не хочет. Слишком упрямая, чтобы упустить даже призрачный шанс на спасение. — Уэнсдей, — она слышит слабый голос, что обращается к ней, но… это больше похоже на галлюцинацию, предсмертную агонию, подкинутую извращённым мозгом, что посчитал смерть в одиночестве излишней, — Уэнсдей, — когда её имя произносят более настойчиво, она открывает глаза, чтобы увидеть говорящего. — Ты здесь, чтобы отвести меня на ту сторону? — не сказать, что Гуди Аддамс — плохая компания. Она бы любой сейчас не обрадовалась. — Слушай… — с нажимом произносит и Уэнсдей замолкает, не отрывая глаз от полупрозрачной девушки, что словно её собственная белая копия, — Времени не осталось. Я не смогу тебя спасти, — Уэнсдей даже не успевает расстроится, быть может, она и рада, что всё закончится вот так, на грязном, заляпанном её же кровью, бездушном сером камне усыпальницы недавно воскресшего инквизитора. Вот только это была бы не полноценная картина. Горящие глубоко в душе угли ненависти требовали мести. И вовсе не холодной, — Слушай и запоминай, что я тебе скажу, — Гуди говорит тихо, решительно и властно, — Я отправлю тебя назад, в первый день в Неверморе. Ты должна не допустить, чтобы будущее изгоев погибло, — Уэнсдей видятся слабые нити серого дыма, оплетающие её и Гуди, — Это мой подарок тебе, — она не успевает спросить какой, как её словно вышвыривает извне огромная, необъятная сила. Непонятные образы проносятся с невероятной скоростью, что всё сливается в одну картину с разводами. Голова откидывается под давлением назад и… — Значит, Уэнсдей. Ты, должно быть, родилась в среду? — высокая женщина сидящая за директорским столом улыбается дружелюбно-доброжелательно, что в сочетании со сложной укладкой блондинистых волос и матовой красной помады лишь подчёркивает её маленькие глаза. Уэнсдей смотрит на живую Ларису Уинс не отрываясь. — Я родилась в пятницу тринадцатого, — коротко отвечает, борясь со страшным чувством дежавю. — Я назвала её в честь моего любимого детского стихотворения «Среда — сестра беды», — в степенной речи матушки проступают не прикрытые нотки самодовольства, и Уэнсдей это уже слышала, проходила в первый день в новой школе. — У тебя всегда был свой особый взгляд на мир, — директриса складывает ладони перед собой, — Ты знала, что во время учёбы мы жили с твоей мамой в одной комнате? — когда молчание становится неприличным она выдавливает из себя знакомые слова: — И вы остались в своём уме? Поразительно, — поразительно, что из всех предсмертных сценариев она видит этот. — У тебя интересная школьная траектория. Восемь школ за пять лет, — пропуская очевидную колкость мимо ушей, директриса напоказ пролистывает страницы досье, и Уэнсдей не поймёт что не так. Потому что всё кажется правильным, знакомым и достоверным. — Ещё не посторили ту, где можно меня удержать. Уверена и это место не исключение, — по памяти повторяет свои же слова, не заметно щепая себя за руку. — Наша дочь хочет сказать, что очень ценит эту возможность, — вмешался в не самый ужасный диалог отец, и Уэнсдей замирает, потому что ей больно. Потому что то видение с Гуди действительно было? — Обычно мы не берём новых студентов в середине семестра, но… — Уэнсдей чувствует, как обычно спокойное сердце начинает стучать быстрее, — учитывая отличные оценки и то, что вы когда-то здесь учились, мы с советом решили сделать исключение, — на благоприятной ноте заканчивает Лариса Уимс, и Уэнсдей чувствует азарт, почти, как охотничья, что напала на след. В этот раз она сможет победить и… отомстить. — Лариса, как насчёт сеансов психотерапевта? Нас обязал суд, — Мортиша искося поглядывает на дочь, не решаясь взять её ладонь в свои руки, зная, что та этого не любит. — Школа работает с психотерапевтом в Джерико. Она сможет ходить дважды в неделю, — слова директрисы звучат гордо и даже самодовольно, но Уэнсдей пропускает это мимо себя. У неё сейчас столько возможностей, столько козырей, которые можно разыграть. — Ты слышала, грозовая тучка? Ты в надёжных руках, — произносит отец, и Уэнсдей даже затылком видит, как он протягивает руку Мортише, что полностью завладела его вниманием. — Посмотрим, переживёт ли она сеанс, — произносит, как обещание, но только она знает кому именно оно адресовано. — Ты будешь жить в той же комнате, что и твоя мама. Офелия Холл, — директриса всё так же улыбается, однако Уэнсдей видит, что ей не понраву поведение семьи. — Чудесная новость, — воодушевление матушки такое сильное, что у Уэнсдей волосы шевелятся на затылке от чужой энергетики. — Это то крыло, где ученица покончила жизнь самоубийством под давлением своей семьи? — без особого интереса уточняет Уэнсдей, уже зная ответ. — Да, — благоговейно отвечает Мортиша, в то время, как улыбка Уинс чуть меркнет, но остаётся на месте. — Познакомимся с твоей новой соседкой? — Уэнсдей находит улыбку женщины затягивающий, почти, как черваточина, ведь выходит, что её история в школе Невермор только начинается.