я ждала с пустыми руками(чтобы застыть с тобой вместе в искусстве)

— Перестань ерзать, — предупреждает Уэнсдей, прижимая ладонь Инид к столу. — У меня начинает болеть рука, ты не можешь быстрее? — Инид скулит, но все равно перестает шевелить пальцами. — Если ты больше не хочешь здесь сидеть, я могу оставить твои ногти лишь наполовину накрашенными. — Уэнсдей приостанавливает свои действия, наблюдая за лицом Инид в ожидании реакции, которая, как она знает, вот-вот последует. — Подожди, не надо! — Восклицает Инид, и губы Уэнсдей растягиваются в легкой ухмылке. Вот оно. Уэнсдей обнаружила, что одно из ее любимых развлечений — дразнить свою подругу по пустякам. Реакции Инид всегда бесценны, и Уэнсдей находит их невероятно милыми. Уэнсдей возобновляет движения своей руки, аккуратно заполняя розовые ногти Инид черным цветом. Как она и ожидала, черный лак для ногтей очень хорошо дополняет блондинок. Но опять же, Уэнсдей всегда считала, что Инид может справиться с чем угодно. Она могла быть одета в отвратительные цветовые сочетания и все равно выглядеть неземной. Возможно, Уэнсдей просто ослеплена любовью, поскольку она начала понимать, что все, что делает Инид, кажется ей милым. Конечно, она никогда бы в этом не призналась, но она показывает это другими способами (согласие покрасить ногти своей подруги было одним из них). Она заканчивает закрашивать оставшиеся пальцы, двигаясь немного быстрее, потому что знает, что Инид терпеть не может долго находиться в неподвижном состоянии. Когда все кончено, Инид поднимает руку, смотрит на дело рук Уэнсдей и шевелит пальцами. — Как тебе? — Спрашивает Уэнсдей, ища ответа в глазах Инид. — Это прекрасно! Ты действительно хорошо справилась, Уэнс! — Инид ослепительно улыбается, ее глаза сверкают так, что у Уэнсдей в животе начинается щекотка. Она не может сдержать жар, приливающий к ее бледным щекам; комплименты от Инид не редкость, но Уэнсдей всегда любила, когда ее хвалили за хорошо выполненную работу. — Спасибо, — бормочет она, глядя в землю. Она так уверена, что Инид вот-вот начнет постоянно дразнить ее за красные пятна на ее щеках, но вместо этого мягкие руки обхватывают ее лицо и нежно целуют в лоб. — Ты такая милая, знаешь? — Это забавно. Обычно я слышу такие слова, как «странная» и «фрик». — Ну, это тоже, но в основном ты мне симпатична. — Отвечает Инид, поправляя челку Уэнсдей, чтобы она идеально обрамляла ее лицо. Уэнсдей слегка улыбается, беря Инид за другую руку и молча спрашивая, может ли она продолжать красить ногти. С усмешкой Инид протягивает руку Уэнсдей. Когда девушка с волосами цвета воронова крыла начинает водить кисточкой по ногтям Инид, та довольствуется тем, что просто наблюдает за ее работой. Есть что-то такое интимное в том, как Уэнсдей держит ее за руку — с нежностью, которая так не присуща Уэнсдей. Грубые, мозолистые пальцы касаются ее собственных, но они так нежно держат ее ладонь. Инид наблюдает, как брови Уэнсдей сосредоточенно хмурятся, ее темные глаза пристально следят за каждым движением кисти, как будто с ней может случиться что-то ужасно ужасное, если она допустит хотя бы одну ошибку. Лицо Уэнсдей так близко к руке Инид, что ей кажется, что она чувствует неглубокие выдохи и ровное дыхание Уэнсдей. Молчание между ними нарастает, побуждая Уэнсдей остановиться и посмотреть на Инид. Они редко проводят время вместе в уютной тишине. Это не было нежелательной переменой для Уэнсдей, но ей показалось странным, что Инид вдруг так притихла. Когда она встречается взглядом с Инид, она определенно не ожидает увидеть глаза оборотня, наполненные любовью. Уэнсдей требуется мгновение, чтобы понять, что это все для нее. Иногда ее все еще сбивает с толку то, что Инид хочет ее из всех людей. Инид, всегда яркая и сияющая, танцующая глупые танцы, когда она взволнована. Инид, которая ставит комфорт Уэнсдей выше своей собственной потребности в физических прикосновениях. Уэнсдей довольно трудно смириться с тем фактом, что кто-то вроде Инид когда-нибудь захочет быть с кем-то вроде Уэнсдей. И все же они здесь, голубые глаза встречаются с черными в тишине их общей комнаты. Затем Уэнсдей нарушает молчание, потому что Инид, кажется, слишком заворожена взглядом Уэнсдей, чтобы сказать что-то еще. — Что случилось? Ничего. Уэнсдей знает ответ, но все равно спрашивает. Возможно, она просто хочет услышать, как Инид скажет это, хочет, чтобы Инид высказала свое мнение, но Уэнсдей знает, что она снова погрузилась в свои мысли. — Хм? — Это, кажется, выводит Инид из задумчивости. — Ох, ничего. Я просто… смотрю. — Смотришь? — Уэнсдей повторяется, и это как невысказанная просьба уточнить. Это не совсем то слово, которого она ожидала. — Да. Я просто… — Инид резко вдыхает. Уэнсдей отставляет флакон лака в сторону, к черту наполовину накрашенные ногти. Она сжимает руку Инид чуть крепче, потирая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. — Я просто смотрела, как ты красишь мои ногти, и, я не знаю… Уэнсдей терпеливо ждет, пока Инид облечет свои чувства в слова. В большинстве случаев Инид просто говорит все, что приходит ей в голову, не колеблясь, чтобы сделать Уэнсдей комплимент или сказать ей, как сильно она ее любит. Но Уэнсдей пробыла здесь достаточно долго, чтобы знать, что ей не всегда легко это делать, особенно в такие моменты, как этот, когда каждое произнесенное слово, кажется, несет на себе всю тяжесть мира. — Я думаю, что я только что снова влюбилась в тебя. — Инид выдыхает, и Уэнсдей удивленно моргает. В один из немногих случаев в ее жизни слова подводят ее. Она напрягает мозги, отчаянно пытаясь найти ответ на это внезапное признание. Только через несколько секунд Уэнсдей понимает, что в ее голове пусто, как будто Инид околдовала ее одним предложением, и она не может думать ни о чем другом. И вот Уэнсдей прибегает к тому, чтобы приблизить руку Инид к себе, оставляя нежный поцелуй на костяшках ее пальцев. Она может только надеяться, что Инид поймет невысказанные слова. Несмотря на то, что она пыталась быть более восприимчивой к проявлениям привязанности Инид, Уэнсдей по-прежнему чувствует, как ее сердце колотится в горле, а слова вертятся на кончике языка, так и не вырвавшись наружу. Уэнсдей часто задается вопросом, действительно ли она та, кого хочет Инид. Это не имеет смысла, и, возможно, никогда не будет иметь смысла для Уэнсдей — как она и Инид каким-то образом нашли утешение и тепло друг в друге. Она думает, что, возможно, это было из-за ночей, когда они лежали рядом друг с другом в постели Уэнсдей, все еще исцеляясь от невидимых ран, нанесенных той ночью в лесу. Уэнсдей не могла сосчитать, сколько раз она лежала, гоняясь за сном, который так и не приходил, потому что она все еще слышала тихое сопение со стороны Инид. Она не могла сосчитать, сколько раз она просыпалась от одного и того же проклятого кошмара — когда ее зарезали в склепе Крэкстоуна и оставили там умирать, и все, что она помнит с того момента, это мысль: Я больше никогда не увижу Инид. Уэнсдей предполагает, что это правда, что противоположности притягиваются, но она и Инид — какими бы разными они ни были, они также похожи так, как никто другой. Она никогда не встречала кого-то похожего на Инид, которая на данный момент опускает взгляд на то место, где губы Уэнсдей коснулись ее руки, еще крепче сжимает руку Уэнсдей в своей и целует костяшки пальцев другой руки. Это невысказанное обещание, которое разделяют только они, и оно возвращает Уэнсдей к ночам, наполненным приглушенным шепотом и переплетением конечностей в простынях кровати Уэнсдей. Затем наступает утро, и они притворяются, что все по-прежнему, даже если они возвращаются друг к другу каждую ночь, как будто так было всегда. Это превращается в рутину, которая вскоре становится привычкой, и Уэнсдей вспоминает, как осознала, что учащенное сердцебиение всякий раз, когда Инид была рядом, не было симптомом какой-то смертельной болезни. Молчаливые обещания становятся их коньком. Уэнсдей думает, что ей это вроде как нравится.