My light in your darkness

На столике в ряд — украденные у радуги цвета — стоят лаки для ногтей. Яркие. Кислотные. Кричащие. Если вылить их в одну воронку — вспыхнет сверхновая праздничным конфетти. Точить ногти, когда они на самом деле когти, не самое простое занятие. Особенно когда так хочется впиться ими в мягкую обивку, точно внутри скрывается не оборотня суть, а домашняя ленивая кошка. Вещь красноречивыми жестами показывает на несколько лаков: пурпурный, ультрамариновый и черный — оттенки, которые, по его мнению, не вызвали бы у Уэнсдей передозировку яркими цветами. — Вещь, для Уэнсдей любой цвет кроме черного выглядит как ярко-розовый, — резонно замечает Энид, откручивая крышечку ультрамаринового лака. Энид давно научилась языку жестов Вещи — за те долгие вечера, пока они делали друг другу маникюр, обсуждая последние серии сериала «Чем мы заняты в тени». Вещь никогда не отказывался помочь с правой рукой, на которой лак вечно попадал на кожу, вынуждая вооружаться ватными палочками и жидкостью для снятия лака. Энид считала, что в Неверморе давно пора открыть салон красоты, совмещающий spa-услуги, — воистину необходимое для подростков место в отличие от всех этих самодеятельных кружков, в которых либо учат петь, либо плетут вселенские заговоры. Именно в один из таких вечеров, когда на фоне играет Blackpink, а Вещь, сверкая накрашенными ноготками, аккуратно прикрепляет крохотные стразы к еще невысохшему лаку Энид — цвет фуксии идентичен цвету её вязаного свитера — оборотница не замечает, что целый час её бурные монологи в очередной раз занимает не кто иная, как Уэнсдей Аддамс. Но замечает Вещь. Уэнсдей предложила наложить порчу на новую преподавательницу ботаники, чтобы освободить час для кружка по некромантии, куда входили только они вдвоем. Кто-то Уэнсдей шлет анонимные сообщения романтического характера — это так раздражает. Уэнсдей, кажется, не спала этой ночью, может, её что-то тревожит, или еще хуже — кто-то. Уэнсдей это, Уэнсдей то. Зажав между указательным и большим пальцами пинцет, свободными пальцами Вещь в довольно ироничной манере констатирует, что мысли об Уэнсдей посещают Энид намного чаще, чем о предстоящем альбоме Red Velvet, который вот-вот должен прийти по почте вместе с коллекционными карточками. Энид пытается возразить, качает головой; светлые, выкрашенные на кончиках в розовый и голубой, как у Харли Квинн, пряди качаются в такт её движениям. Она даже пытается уколоть Вещь острым ноготком на уже высохшем указательном пальце, но тот воинственно выставляет пинцет, как шпагу. Бурное отрицание очевидного лишь подтверждает правоту моих слов, — жестами объясняет Вещь, и Энид погружается в размышления. Конечно, все её мысли заняты Уэнсдей. Они делят одну комнату. Одно пространство. Одни секреты. Одну жизнь. Друг — это одна душа, живущая в двух телах, она вычитала это изречение в одном из старых потрепанных фолиантов Уэнсдей. Все эти мрачные книжки, корешки которых, казалось, были зачарованы темной магией; книжки, явно лежавшие когда-то на полках у древних колдунов, — поначалу Энид поглядывала на них с сомнением, предпочитая сотням пожухлых страниц с нечитаемым мелким шрифтом яркие динамичные сцены манги и любовные фэнтезийные новеллы, но… В какой-то момент она просто взяла одну, интереса ради, и забылась, не замечая, с каким трепещущим голодом поглощает новые знания, оставляя на страницах голубые следы от лака — от впившихся, выпущенных от наслаждения когтей. Если Уэнсдей цитировала Камю: «Абсурд — это разум, осознавший свои пределы», Энид тут же парировала с помощью Ницше: «Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду». Подобно шахматной партии, их беседы могли тянуться до самого рассвета, оканчиваясь едва незаметной улыбкой Аддамс — знак одобрения и почтения. Она, богиня злостного сарказма, порой граничащего с циничной жестокостью, ценила не только колкость фехтовальной шпаги, но меткой фразы. Они были слишком разными. Как шампанское и вино. Как чизкейк и острые крылышки. Как Blackpink и the GazettE. Как розовый и черный. Но Энид знала: цвета эти прекрасно сочетаются. Шампанское и вино можно выпить за один вечер. Чизкейк — прекрасный десерт после острых крылышек, а в плейлисте спокойно могут ужиться к-поп и джей-рок. Поначалу Энид казалось, что Уэнсдей, меланхоличная и циничная, слушает исключительно готический рок. Она в целом производила впечатление архаичный загадочной готессы, спавшей в обнимку с плюшевым скелетом и открывавшей глаза в сумерках под громогласные вопли рокеров. Вот только вместо плюшевого скелета с ней жила оживленная с помощью некромантии отрубленная конечность, спала Уэнсдей строго на спине, подобно покойнице, сложив руки на груди, а глаза открывала, резко и пугающе, под Токату и фугу Баха. Энид приходила в ужас от тревожной органной музыки в начале дня и специально, немножко назло, ставила на будильник композицию BLACKPINK «DDU-DU DDU-DU». Если бы кто-то в этот момент зашел в их комнату, решил бы, что попал в мультивселенную музыкального безумия. Но… плавная, печальная мелодия виолончели — игра смычка на дрожащих, как ресницы, струнах, игра, доносящаяся с балкона, откуда ветер подхватывал тревожный лейтмотив и разносил по всей округи, эта игра заставляла там, за паутиной ребер, приятно ныть её сердце, пока на душе — Энид готова была поклясться, что это так — рассыпались бисером мурашки. Нет ничего зазорного в том, чтобы попробовать нечто новое. Нет ничего противоречивого в том, чтобы добавить в свой плейлист несколько классических композиций. Симфоническая музыка в современной обработке пришлась ей по вкусу не меньше привычной попсы, которую Уэнсдей всегда, чуть прищурившись, называла жвачкой, быстро теряющей вкус. Уэнсдей — туман, ночь. Она погружает во тьму, распространяется, разрастается, проникает сквозь поры, в легкие, её вдыхаешь как дым — едкий и пряный. И не успеваешь опомниться, как вещи в гардеробе темнеют, подобно листьям на деревьях в осеннюю пору. Ядовитая бабочка, окутанная в траурную мантию. Сирена, поющая реквием по своим врагам. Темная сестра, повязывающая креп на бледных кистях. Лишь по-настоящему яркие личности могут позволить себе черную одежду, — однажды заметила Уэнсдей Аддамс, когда Энид попыталась подколоть её однообразный в гамме гардероб. — И на мне сейчас не черный, а цвет предрассветной тьмы. До Уэнсдей Аддамс в её лаках никогда не было темно-синих оттенков. До Уэнсдей Аддамс в её гардеробе розовый никогда не сочетался с черным. До Уэнсдей Аддамс она никогда не разбиралась в десятках, нет, сотни оттенках черного, чтобы выбрать подходящий подарок. Не слишком мрачный, но и не яркий, насколько черный может быть ярким. Энид Синклер растворяется во тьме, именуемый Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей ненавидела свои дни рождения до того, как попала в Невермор. Энид не могла вынести одной мысли, как можно упускать возможность отметить само свое существование. Полная высокомерного безразличия, Уэнсдей небрежно бросала, что день рождения ознаменует лишь приближение смерти еще на один год. Однако с этой точки зрения есть логика его праздновать. Это хорошая новость. Её глаза щурились в окружении рассыпчатых черных теней. Глаза — черные дыры, поглощающие за собой звезды, в том числе и Энид Синклер. Энид качала головой, тяжко вздыхала, но не спорила — ни один живой и даже мертвый человек не осмелился бы на авантюру, именуемую как спор с Уэнсдей Аддамс. Но оборотница не оставляла попыток сделать день рождения особенным, показав, насколько важен и уникален этот праздник, не только из-за приближения смерти. Ведь тот знаменует жизнь. На семнадцатилетние она собственноручно сделала ей готический чокер, сердцевина которого представляла собой миниатюру анатомического сердца в обрамлении старинных кружев цвета уходящего времени. Пыльный, старый, грязный Шампань. Подарок казался скучным и наивным на фоне тех, которые распаковывала Уэнсдей из черных глянцевых упаковок: карманный пыточный набор от дядюшки Фестера, ритуальный кинжал семнадцатого века, которым был заколот знаменитый в те времена охотник на ведьм, от родителей, — он вызвал на пепельно-бледном лице одобрительную, восхищенную улыбку, — и сборник проклятий от Вещи. Настал черед её подарка. Энид кусала губу, глядя, как долго Аддамс смотрела на него и молчала. Ей хотелось вырвать чокер из её рук, сказать, что, конечно, Уэнсдей такое не понравится, он ведь даже не отравлен и не проклят, она вовсе не это хотела подарить, но… Уэнсдей неожиданно крепко обняла её, припав головой к плечу, почти как тогда в лесу, после схватки с Тайлером, и зашептала быстро-быстро, точно боялась саму себя: «Спасибо, он прекрасен». Будучи тактильной и общительной девушкой, Энид не видела ничего особенного в обнимашках, поцелуйчиках в щечку и прочих проявлениях нежностей, воспринимая их как само собой разумеющееся, но прикосновения Уэнсдей, всегда закрытой, не позволяющей ни то что обнять, а просто притронуться к себе без перспективы лишиться конечности, они — подарок, случайно найденный под рождественской ёлкой. И, о безумие, такие кусачие, волнующие мурашки не бежали по спине Энид даже после её первого поцелуя с Аяксом. Праздновать в склепе стало своего рода традицией. С черным тортом, украшенным пурпурными кремовыми розами на верхушке. С марафоном ужастиков — самых жутких, самых противных, от которых кровь стынет, как вода в ледниках. Пока сладость, ложка за ложкой, растворялась на их языках, подобно снежинкам, Уэнсдей, не отрывая взгляда от стены, где мерцали сцены из проектора, заметила, что показ бутафорских расчаленных тел неплохо стимулирует аппетит, ведь в качестве крови на телах режиссеры часто используют кетчуп. Их консистенция ярче и гуще — не придется обмазываться каждый новый дубль в отличие от свиной крови. А краска быстро сохнет — сложно отмывать. — Но ты бы предложила использовать настоящую кровь, — указав ложкой, которую только что облизала, хихикнула Энид. Она добавила в торт немного ликера, поэтому списала игривое настроение на эту толику алкоголя, а вовсе не из-за того, что её коленка соприкасалась с коленкой Уэнсдей. Сердце волнительно колотилось. — Обещаю, на твой день рождения я принесу фамильную коллекцию снафф-фильмов, которые мы с братом смотрели в детстве, — заверила Уэнсдей лишенным эмоций голосом, из-за чего сложно было понять: шутка это, угроза или на полном серьезе дружеское обещание. Главное, чтобы на день рождения Энид Уэнсдей не развесила вместо праздничной мишуры кишки — чьи бы они ни были. Энид бы точно развесила на следующее. Всех тех парней, которые когда-либо расстраивали Уэнсдей Аддамс. Всех, кто заставил грустить её не во имя мрачного имиджа, а из-за тяжелого душевного состояния. Всех, кто растоптал её сердце. Всех, кто давал ложную надежду. Видя эти похотливые взгляды, которые не замечала сама Уэнсдей, Энид чувствовала, как сами собой вытягиваются когти — так отчаянно, до зубного скрежета хотелось вонзить их в наглые глазенки, вытащить нанизанными на розовых кончиках, запечь, полить вишневым сиропом и угостить готическую принцессу — о, она знала, что та не откажется, напротив, придет в восторг и попросит поделиться рецептом. Слушать о нечаянно возгоревшейся симпатии и чьем-то неудачном подкате всегда больно. Энид пыталась поддержать, понимающе улыбаясь, но давилась, как иголками, этими историями и молилась, чтобы в следующее полнолуние она была достаточно далеко от Невермора, чтобы не перегрызть глотку тому, кто прислал Уэнсдей ужасно тривиальные пирожные в виде сердечек — алые, конечно. Болван. Она даже не заметила, как во время этого диалога заплела из черных кос две виселицы, а Уэнсдей, дотронувшись до «петли», с меланхолично пугающей полуулыбкой промолвила, что лучший парень — это закопанный во дворе труп, который в любой момент можно воскресить и отправить обратно в могилу. Такой никогда не предаст и не надоест. К такому не страшно привязываться. Вещь заканчивает прикреплять стразы и вытягивает большой палец вверх — отлично сработано, можно расслабиться. Энид смотрит на результат: крохотные «бриллианты» сверкают на ярко-розовой поверхности. Кто бы мог подумать, что сеанс маникюра может заставить погрузиться в рефлексию сильнее, чем сеанс психотерапии. А ведь если задуматься… Не только тьма Уэнсдей поглотила её, но и свет Энид разбавил тьму Уэнсдей. Если бросить взгляд на гардероб всегда мрачной, угрюмой Аддамс можно заметить, что черный поблек, в нем появились новые оттенки: синие, фиолетовые, серые, кажется, она видела даже темно-бордовые. Ногти её в последний раз были накрашены синим, а не черным лаком. А когда они недавно слушали музыку в одних наушниках, плечом к плечу, ожидая следующей пары, в вечно безрадостном плейлисте, повествующем о тщетности бытия или групповых убийствах мелькнуло несколько рок-коверов на корейских исполнителей, классика в современной обработке и, это явно шутка, Ke$ha. На недоуменный взгляд Энид Уэнсдей пожала плечами: ей понравился текст про каннибализм. И она, о великое полнолуние, пропела мягким, пускай все еще холодным голосом:

I eat boys up, breakfast and lunch

Then when I'm thirsty, I drink their blood.

Даже смартфон, символ тотального контроля и рабства самодовольного эго, которому так долго противилась поклонница всего ретроградного и архаичного, больше не пугал её, ведь в Интернете можно найти информацию о том, как быстро замести следы преступления. Или заказать свежее мясо с доставкой. Когда Энид возвращалась после обращения в полнолуние, измотанная и немного сконфуженная, пропахшая сырой землей, потом и лесом, Уэнсдей ждала её с темно-бордовым чаем, заверенным по фирменному рецепту матери, и услужливо нарезанным ломтиками, свежим, с сочной кровью мясом, ведь оборотни любят окровавленное мясо, разве нет? Не секрет, что обоняние оборотней обострено. Не секрет, что Уэнсдей пахнет чем-то потусторонним, загадочным и загробным: нотками сандала, ароматизированными восковыми свечами, дикими гортензиями, старинными книгами и кофе. Не секрет, что Энид нравится её аромат. Она почувствует его за версту. Вдохнет полной грудью, задержит дыхание и блаженно опустит веки, зная, в какой части замка находится готическая принцесса. Если к нему привяжется чужой запах, особенно мужской, Энид вычислит, подобно хищнице, добычу, записав его имя в личную тетрадь смерти. Когда Уэнсдей несколько дней отсутствует в школе — кажется, празднование годовщины смерти одной из бабушек, — Энид одолевает такая тоска без привычных сердцу вещей: саркастичных замечаний, надменной ухмылки, холодного пугающего взгляда исподлобья, — что ей хочется выть на луну. Вместо этого она тайком вытаскивает из шкафа рубашку, черную, источающую букет кофе и сандала, и натягивает на себя, счастливая падая в постель. Вопреки чужим заблуждениям во тьме тепло, во тьме уютно — она обволакивает знакомыми ароматами, создает фантомное ощущение объятий, таких редких и желанных, что Энид погружается в глубокий сон без сновидений. Однажды, на очередных выходных, планы на школьный пикник резко меняются, когда Уэнсдей невзначай приглашает Энид посетить поместье её семьи. Для Энид это сродни приглашению в дом с привидениями, ей одновременно волнительно, страшно и радостно. Она готовится целую неделю, выбирает подходящий лук, расспрашивает Вещь о «местных правилах», о которых ей стоит знать, чтобы не угодить в капкан, будь то в прямом или переносном смысле. Уэнсдей, меланхолично наблюдая за этой суетой, тихо бросает, что ей Энид нравится такой, какая она есть: не нужно никаких черных платьев и вуали. Они, в конце концов, собираются не на праздник. Поместье Аддамс тянется к небу готическими остроконечными пиками, грозясь пронзить сами облака. Оно выглядит ровно так, как любой замок из старинных фильмов ужасов. Энид чувствует себя ярким пятном, розовой кляксой, нечаянно попавшей на «Квадрат Малевича». Коленки трясутся от нетерпения застать парочку приведений и провести с ними интервью в прямом эфире — на зависть всей школы. Уэнсдей, угрюмая и серьезная, лишь закатывает глаза на её вопрос — есть ли у них в подвалах пыточные. Конечно, есть, обижаешь, Энид, мы в них с Пагсли все детство играли. На входе их встречают родители, и, увидев их, Энид впервые соглашается, что лишь истинно яркие личности могут позволить себе черный, чтобы выглядеть эффектно. Мартиша и Гомес Аддамс — экстравагантные и яркие, точно персонажи из сказок братьев Гримм, еще непрошедших цензуру; черное готическое платье в пол у рубиновое колье, забавный полосатый черно-белый костюм, оба выглядят так, словно недавно восстали из своих могил. Хотя кто знает, быть может, они и спали в гробах — откуда еще у Уэнсдей возникла эта странная привычка отправлять на встречу Морфею, скрестив руки на груди. Но вопреки мрачному виду они оказались довольно тактильной, общительной и даже любвеобильной парой. Старинный вельветовый диван цвета предгрозового неба издает подозрительный шепот, точно внутри него кто-то живет. Энид вежливо улыбается, не решаясь сделать глоток чая, боясь пропустить момент, чтобы выстрелить очередным ответом или любезно воскликнуть «да что вы говорите», пока Мартиша и Гомес не перестают обмениваться красноречивыми влюбленными взглядами, держась за руки. — Мы так рады с тобой познакомиться, Энид. Уэнсдей нам все уши о тебе прожужжала, — говорит Мартиша, откидывая лоснящиеся точно вороново крыло пряди назад. — Мама, — строго одергивает Уэнсдей, и Энид замечает, что на щеках той брезжит легкий румянец. — Но ведь это правда. Уэнсдей оборачивается к Энид: — Не волнуйся, я рассказывала только самые ужасные вещи. Энид не сомневалась. В сумерках, в которых ночь сражается с днем, медленно возводя на пьедестал серп луны, они гуляют по фамильному кладбищу. В нем так тихо и спокойно, что Энид забывает сделать парочку селфи на фоне зловещих монументальных надгробий, украшенных горгульями. На земле вместе с туманом стелются шипы ядовитых плющей. На заржавевших покрытых инеем заборах сквозь прутья тянутся дикие розы: черные, фиолетовые и синие. Уэнсдей рассказывает, что садом занимается мама. А Энид удивляется про себя: так это сад. Надгробия, кажется, потрескивают зловещим смешком в ответ на её мысли, и Энид хватает Уэнсдей за руку — та и не против, только вздрагивает мимолетно и бросает взгляд искоса, а затем переплетает их пальцы крепче. — Мама любит рассказывать, как в их первое свидание папа пригласил маму на кладбище. Она говорит, что трупы романтичнее всего выкапывать осенью, когда листья опадают с деревьев — в этом есть некий символизм смерти. — А я бы сказала символизм жизни, — возражает Энид, задорно раскачивая вперед-назад их с Уэнсдей руки. — Листья опадают, чтобы на их мести набухли новые почки. Люди умирают, чтобы из их праха выросли новые цветы. Уэнсдей на это замечание многозначительно выгибает бровь. В комнате Уэнсдей нет гроба. Но есть большая двуспальная кровать, заправленная черным шелковой постелью, которую охраняют игрушки: огромные плюшевые пауки, зеленоватый жуткий зомби, чья голова держится на ниточке. На полках стоят фарфоровые готические куклы — почти копии их хозяйки. Уэнсдей отпускает руку Энид, чтобы открыть шкаф, где прячется люлька, тоже черная, с подвешенными на ниточке пауками. — Родители излишне сентиментальны, сколько бы я не выкидывала её, они снова возвращают её. — Это настоящие пауки? — удивляется Энид. — Да, законсервированные. Мама считала, что для настоящих пауков я была еще мала, здесь Тарантул, Черня вдова, Каракурт, Песочный паук, — восхищенно перечисляет Уэнсдей, и в глазах её мерцают искорки, точные паучьи лапки. — Хотя я иного мнения. Поэтому подбрасывала настоящих в постель к Пагсли. Тарантулов он любил больше всего. — И как ты определяла, какие ему нравятся больше? — При виде любимых он кричал пронзительнее. Вечером они решают вместе испечь кексы. В их распоряжении целая кухня, почти ничем не отличающаяся от самой обычной, разве что ножей больше — самых причудливых форм. И холодильник с полками помимо привычных продуктов таит в себе ингредиенты в виде крысиных голов и толченных костей врагов — по словам Уэнсдей придающих блюдам пикантный вкус. Уэнсдей рассказывает, как пекла первые кексы вместе с дядюшкой Фестером, используя в качестве начинки различные яды. Её самый любимый яд — кадаверин. Минимум следов, быстрый, но болезненный. Три принципа, которым обучили её родители. Энид смеется, берет немного муки и словно мерцающую пудру дует ею в лицо Уэнсдей. Та от неожиданности пытается отстраниться, мука успевает осесть на лицо, губы, попасть в глаза. Стремительно готическая принцесса тоже хватает горсть муки и бросает её в лицо Энид. Кухня наполняется звонким смехом, белоснежной пургой и веселыми выкриками. В этом вихре они не замечают, как пытаются остановить друг друга, перепачканные с ног до головы в муке и пряных специях. Белый смотрится чужеродно на лице Уэнсдей, такой непривычно улыбающейся, раскрасневшейся, и Энид приникает к ней в полуобъятие, в полупоцелуе. Берет её лицо в свои руки — всю её — и целует, чувствуя на губах вкус толченных костей врагов, кем бы они ни были. Сладкий, пикантный, как и обещала Уэнсдей. Отсчитывает несколько ударов сердца, и прежде чем, как она думала, Уэнсдей оттолкнет её, отстраняется сама, смотря в широко распахнутые глаза. — Я надеялась подмешать тебе в кексы любовное зелье, но кажется оно больше не понадобится, — охрипшим голосом шепчет Уэнсдей, и на её губах снова расцветает улыбка знающей толк в убийственных планах преступницы. Энид звонко смеется. Они обе заливаются смехом и снова сливаются в долгожданном, нежном, трепетном поцелуе. Мой свет в твоей тьме. Твоя тьма в моем свете. И вместе мы само мироздание.