Утро

      На улице только-только заходится заря. В голове ещё немного шумит кровь и выпитый алкоголь, но Жан доблестно старается держать себя в руках. Сегодняшним утром под его защитой невероятно ценный человек — Микаса, которая доверила ему миссию проводить себя до дома. Тусовка, с которой они шли, вышла на ура. Но без чего-то сверхъестественного, никто не перебрал и все разошлись с миром, что даже хорошо.       Закат лета можно узнать по рассветному полусумраку уже к четырём часам утра вместе с лёгкой прохладой. Жану нравится: ему совсем не зябко, а его рубашка сейчас покоится на голых плечах Микасы, ответственно их прикрывая. На улице нет ни одного человека, и всё это великолепие наступающего нового дня принадлежит лишь им двоим. Это Жану тоже нравится. И ещё нравится Микаса, которой алкоголь развязал язык. Нравится, когда она такая разговорчивая, пусть лопочет о ерунде, но милая. Хотя милая она всегда.       Жан активно поддерживает разговор ни о чём, пока они идут сквозь дворы к дому Микасы. Обсуждают прошедшую вечеринку, какие-то мелочи о сегодняшнем завтрашнем дне, хотя думается с трудом. Их разговор порою стихает, погружаясь в понимающее молчание: они наслаждаются моментом, и тихим стрекотанием кузнечков в траве, и возбуждённо розовеющим горизонтом, и компанией друг друга. Микаса держит Жана за руку, и это почему-то ощущается очень нужным, словно бы они могут потеряться. Нужным и до смеха глупым.       До высокой многоэтажки, где жила Микаса, добираются без проишествий. И всё-таки задерживаются на крыльце у подъезда, так же стоят тихо и плечом к плечу. Взгляд устремлён к молочно-голубому небу, где облака сложились в забавные узоры, отливая нежно-розовым рассветом. — Мама меня убьёт, — прерывает тишину Микаса, так же крепко держа Жана за руку. — Я твоей маме вообще не нравлюсь по-моему. Ты только засосы замажь, не сдавай меня, — он приглушенно смеётся, обхватив Микасу за плечи. — Легко сказать, — она тоже улыбается возможным неприятностям. — Если что, ты ей скажи, что мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро, я-то знаю, что говорю. Нужно веселиться, пока можешь.       Он выше неё аж на пятнадцать сантиметров — Жану почему-то кажется, что тогда он тем более должен оберегать Микасу, хотя она сама кому хочешь в глаз даст. — Если увидят, то попадёт нам поровну… — вдумчиво тянет она, прижимаясь ближе к Жану. Микаса оборачивается, глядя на величавое краснокирпичное здание. — Но хорошо, что окна тут в другую сторону. Она любит за мной оттуда следить.       Жан согласно кивает. — Плохо, что наше с тобой время истекло, — он поджимает губу, разворачивает Микасу к себе. Бережно убирает блестящие волосы ей за спину. Они всегда казались ему чертовски мягкими, а Микаса никогда не признавалась, каким шампунем пользуется. Он улыбнулся этой мысли, Микаса тоже просияла. Эта улыбка самым сладким и красивым бутоном расцвела у неё на лице. И этот обмен улыбками тоже показался очень-очень важным.       Микаса притянула Жана ближе, обняла, уткнувшись ему в грудь. Он нежно поглаживал её спину руками, вдыхая приятный аромат шампуня, за которым не мог угнаться. Зато за Микасой мог. Хотя бегать пришлось долго. Но зато теперь она сама жмётся ближе, позволяет себя обнимать и целовать. А Жану большего не надо. Он готов глупо улыбаться и краснеть просто потому, что она стоит рядом. — Спасибо тебе за ночь, — Микаса отстраняется, смотрит на Жана снизу вверх, а в её тёмных, обычно отстранённых глазах светится капелька обожания. Таким взглядом обычно смотрят на тех, кому сильно-сильно доверяют. — И за утро, — она снова очаровательно улыбается, протянув руку к щеке Жана. — Не волнуйся, я подарю тебе ещё сотню таких ночей и утр. Это не первое и не последнее, — Жан снова отвечает поднятыми уголками губ, накрыв её руку своей.       Микаса лишь смущенно и быстро чмокнула его в губы, сразу прощаясь и скрываясь за неприступной дверью подъезда. Растворилась прямо как мираж. Но зато какой приятный. Жан ещё немного постоял на крыльце в одиночестве, сунув руки в карманы джинс и улыбаясь как дурак. Наивный и влюблённый дурак.       На улице всё так же безлюдно, когда Жан идёт домой. Вот только прохлада начала досаждать — он замёрз, судя по всему, протрезвел. Но улыбка с лица упорно не сползает, сопровождая Жана мимо аллей, гаражей и через весь город, где уже совсем светло. А вокруг тишина — по дороге проезжают редкие машины, где офисные планктоны спешат в свои крохотные офисы, чтобы заниматься своей крохотной работой. Жану всё кажется крохотным и незначительным по сравнению с его большой-пребольшой и всеобъемлющей любовью. Чёрт, да он так долго хранил эти чувства на замке, что сейчас хотелось рассказть каждому встречному, как он любит её, а она любит его. Но кругом всё так же безлюдно, только деревья шушукаются о чём-то своей богатой зелёной листвой. Небесная синь посветлела ещё больше, притягивая к себе внимание. Наконец на горизонте появилась родная серая панелька, в которой Жан провёл своё детство и юность.       Дома его встретила мама, которая уже проснулась, чтобы собраться на работу. Она было хотела устроить Жану разбор полётов, но он пробормотал что-то вроде: «Извните, я спать, побеседуем потом» и исчез за дверью своей комнаты.       И всё-таки это утро не первое и не последнее. Микаса не отдала ему рубашку, наверное, прямо в ней легла спать на радость злобной маме. Но они всё равно подозрительно мудрые для молодых.