Из двух зол

Пагсли передёргивает дряблыми плечами и не слишком достоверно изображает приступ тошноты. Бедный-бедный Пагсли, милая и совершенно никчемная в плане эволюции производная одного из бесчисленных соитий Гомеса и Мортиши. Что ещё ему остаётся кроме постоянной вынужденной мимикрии до более совершенного вида? Он даже на банального хамелеона не тянет, так, бабочка-сова — сложить крылышки и надеется на то, что противник максимально тупой. Глаза, во всяком случае, он таращит примерно так же, отчаянно цепляясь за взгляд Уэнсдей над запеченным цыплёнком, выискивает толику её одобрения. Что ж… это отчасти умно — искать соратников по самому распространённому признаку — отвращению к очевидному. Эй, ребята, вы не любите брокколи, я их тоже не люблю, вот так совпадение! Серьёзно, кто вообще любит брокколи, геноцид и смычные лобызания на публику двух самозабвенно воркующих голубков? А их родители — как раз такие голубки, свезло так свезло. Интересно, что сказала бы доктор Кинботт, поделись с ней Уэнсдей своими ощущениями, чувства — всё ещё звучит убого и ни один дохлый пилигрим не изменит отношения Уэнсдей к этому слащавому слову — по поводу постоянных проявлений сексуальности её родителей? Наверное, ляпнула что-нибудь о вытеснении и детской травме, мешающей Уэнсдей признать собственную сексуальность. Фу. Хорошо, что не скажет. Плохо, что не скажет, потому что сучка Торнхилл, сучка Гейтс, точнее вскрыла её хорошенькое личико чужими руками, чужими когтями точнее. И вот теперь Уэнсдей ёжится. Пагсли, начавший было нервничать, облегченно хмыкает и налегает на ужин с двойным усердием. Пока он поливает куриную ножку поверх чесночного соуса взбитыми сливками, Уэнсдей невольно косится на родителей. Гомес благодарно целует Мортишу в запястье и она жеманно хихикает, поднося к его рту кусочек багета. Гомес охотно раскрывает рот, шире камышовой лягушки, словно собираясь заодно перекусить дорогой женушкой, её левой рукой как минимум. Он слизывает с кончиков её пальцев капли мёда, жужжат так жужжат, и цепочкой мелких быстрых поцелуев добирается до локтя и выше, к плечу, шее, губам. Мортиша замечает наконец взгляд Уэнсдей и нехотя прерывает сеанс обмена слюной, нежно похлопывая Гомеса по спине. Отвратительно до тошноты, верно. Но давит почему-то выше желудка. И ниже ключиц. — Мне пора закончить вторую вычитку книги, благодарю за семейную трапезу, надеюсь до следующего четверга мы не возвратимся к этому, — Уэнсдей отодвигает тарелку с почти не тронутой едой ближе к Пагсли и промокает рот салфеткой. Немного дольше обычного задерживает пальцы на губах и морщится. Лёгкая, неуловимая, если не ловить горечь кофе преследует её которую неделю подряд. А она — ловит. Интересно, что сказала бы доктор Кинботт о наметившейся в её психике мазахистской тенденции? Что-нибудь о застревании в переживании не способности отпустить, что-нибудь о психосо-бла-бла-матике? Спасибо, но Уэнсдей узнала об этом больше за бессонную ночь наедине с гуглом, чем доктор Кинботт за годы практики. Ещё более горько от сочувствующего взора Мортиши. — Если кто-то захочет составить мне компанию, то ему лучше расхотеть уже сейчас.

***

Вещь приносит ей яблоко. Так себе жертва для грозного и яростного древнего бога, а Уэнсдей ощущает себя по меньшей мере любимцем древних майя Чаком, с той лишь разницей, что дождь за такую подать она бы послала разве что из стрел и копий, горящих каменей, на крайний случай. — Ты меня отвлекаешь, — она укладывает яблоко на стол, поверх скомканных черновиков и с наслаждением вонзает в глянцевый алый бок перьевую ручку, снова-снова-снова. Сок, он белый, какая несправедливость, такая же как и то, что кровь Уэнсдей, пущенная некогда Бьянкой — неожиданно алая, а не чёрная — отлетает ей в лицо. Вещь терпит пару мгновений и сжимается-таки, отползая за печатную машинку. Уэнсдей замирает, медленно откладывает острую ручку подальше от Вещи. У него, кажется, тоже психическая травма. Как, наверняка, сказала бы доктор Кинботт — пост-травматический синдром. Она много чего интересного могла бы сказать, не Уэнсдей, конечно, но кому-то, кто верил в её болтологию, кому она помогала справиться с кошмарами. Могла бы. Но её убил Тайлер. И ладно бы — если только её. В конце концов, кто из приличных людей не убивал хотя бы единожды в жизни? Далеко ходить не нужно — её драгоценная образцовая мама на первом этаже дома. Милуется с муженьком, благополучно сплавив Пагсли. Или не сплавив. Когда её останавливали условности вроде свидетелей? Уэнсдей трёт губы так, что они начинают гореть. Вещь укоризненно прищелкивает пальцами. Уэнсдей кидает на него убийственный взор. Кто не убивал хоть единожды? — Хочешь обсудить Тайлера? Тогда сперва напоминю — на бал его пригласил именно ты! Крыть нечем. И Вещи остаётся только накрыть её ладонь то ли извиняясь, то ли утешая, и то и то одинаково противно, потому что вынуждает чувствовать. А её чувства, как и следовало ожидать! и так едва не помешали всему делу. Ладно, помешали делу, помешали. Симпатия сыграла с ней злую шутку. А ещё злее шутка становилась из-за того, что именно чувства дали ей — ключу — ключ к разгадке. Не будь она такой дурой, чтоб прийти к Тайлеру и позволить поцеловать себя в романтической тишине пустой кофейни — фу, какая же зубодробительная банальщина — появилось бы видение? Как знать. Проще не знать. — Ну хватит, — она выдернула ладонь из дружеского объятия Вещи. — Я буду работать. И если не планируешь в ближайшее время поработать тоже, игольницей, допустим, найди себе занятие! Вы с Пагсли уже доработали карманную дыбу? Ей нужно одиночество, немного больше личного пространства. Но почему-то после жалкой четверти семестра в Невермор, одиночество из привилегии обратилось в недостижимую мечту. Раньше, оставшись одна в комнате она уже считала себя одинокой. Теперь… о ней думало слишком много людей. И если Инид не разрывала мессенджер сотнями сообщений с эмодзи, то, значит, трепалась с Аяксом, а значит после разорвёт мессенджер тысячами сообщений. Вот кому не помешали бы комплексы сексуальности, так этой парочке. Только Инид, свято уверовавшая, что раскрыть волчью природу ей помогло ни что иное, как обжимания с Аяксом, не откажется от источника силы никогда. От Аякса — возможно. Не всякая первая любовь приводит к браку и двоим детям. Уэнсдей предпочитает говорить о том, в чём разбирается.