Ты–все, о чем я думаю, когда остаюсь один.

Школа, как быстро понял Гон, была невероятно тяжелой. Наверное, сложнее, чем, скажем, сражаться с противниками и пересечь весь мир, чтобы найти своего отца. Да, в школе было тяжело. Конечно, дело было не в том, что Фрикс был глупым. Никоим образом нет. И неважно, сколько раз его сообразительный друг называл его дураком, Гон не был по-настоящему тупым. Просто ему было сложно выражать свои слова так, как ему хотелось бы. Он просто был зациклен на одном, что не мог даже сосредоточиться. В его воображении была чужая фигура, стройная и высокая, с сияющими белыми волосами и потрясающими лазурными глазами. Он просто не мог избавиться от этого образа. Он не мог забыть, как приятно выглядела их кожа, прижатая друг к другу, когда они обнимались в последний раз, когда прощались. Он знал, что это не навсегда, но он никогда не расставался с Киллуа на такой большой промежуток времени. Гон с самого начала знал, что однажды это произойдет, но этот факт всегда жил в глубине его сознания.

***

Был октябрь, год с тех пор, как он расстался с Киллуа, год с тех пор, что понял, что влюблен, и теперь ему задали написать стих. И он застрял. Застрял, потому что его попросили написать оду прекрасной веще, а все о чем он хотел написать был Киллуа. Киллуа. Киллуа. Мог бы он вообще это сделать? Он попытался перечислить возможные варианты того, о чем можно написать, например, о разбивающихся волнах на берегах Китового острова, или о святилище, которое проявляется в виде соли в океанском воздухе, или о доме, который он знает, в котором его семья. Он мог бы написать об осуществлении мечты всей своей жизни в юном возрасте, чего большинство людей не достигают. Но даже со всем этим списком все, о чем он хотел написать, –это утешение от бега по лесу, обнимая тепло, которое он получил от своих воспоминаний о времени, проведенном здесь с Киллуа, или о том, как он чувствовал покой, только наблюдая за дыханием Киллуа по ночам, когда Гон не мог уснуть, или достижение встречи со своей второй половинкой в 12 лет, когда некоторые вообще ее не находят. Когда перечисление не сработало, он попробовал что-то более творческое: нарисовать то, что показалось ему красивым. Он попытался нарисовать листья, падающие с деревьев осенью, но он нашел способ и это связать с Киллуа. Океан, теплая кухня, лес, его удочка для рыбалки–это все вызывало в его голове ту же бледную кожу и застенчивую улыбку. Гон вспомнил великолепный румянец, который всегда хотел нарисовать, окунуть кисть в цвет лица Киллуа и понять, каким великолепным был этот цвет, нарисовать барахатисто-алое небо, облака, переходящие в закат. Ему смутно хотелось снова оказаться там, сидеть рядом у костра с Киллуа, смотреть, как языки пламени танцуют на его нежной коже, оставляя свой мерцающий отблеск. Он пытался изобразить эту сцену с помощью карандаша и тонких кусочков бумаги, но он никогда не мог подобрать цвет, если бы пытался нарисовать ее; ни разу он не смог передать естественную красоту Киллуа. Поэтому, естественно, он сделал следующее, что пришло ему в голову, что на самом деле было глупо, решив поискать что-нибудь, о чем еще можно было бы написать, кроме Киллуа. У Гона было много глупых идей, но одна из них все-таки не было такой плохой. Затем, он обнаружил, что сидит на пляже, закрылись пальцами ног в теплый песок, а лицо похолодело, когда солёный океанский воздух ударил в заплаканное лицо Гона, насмешливо прилипая к сырости. Он крепко сжал телефон, молясь, чтобы ему ответили на его: «Привет, Киллуа! Как твои дела?» Даже если бы его назвали дураком, то ему нужна была, хотя бы какая-то фраза от Киллуа, какое-то присутствие. Гон никогда не осозновал, что слишком много думал о Киллуа, пока его не заставили описать то, что он считал самым красивым. Потому что, на самом деле, ответ был очевиден. Только идиот не смог бы прийти к такому же выводу, а Гон не был идиотом. Киллуа и правда был самым прекрасным на свете. Прекраснее, чем все, что мог предложить мир, более прекрасный, чем серебряная луна, которая сияла в небе каждую ночь, более завораживающий, чем жизнь и ее сложные процессы. Ничто не могло быть, более великолепным и таинственным, чем Киллуа. Гон никогда не любил кого-то так, как его, не до конца еще понимая свои чувства. Все, что он знал, это то чувство, которое тетя Мито описывала из каждой истории о любви. Все, что он знал, это то, что никто, ни одна вещь не сможет сравниться с Киллуа. Никогда не сможет стоить больше, чем Киллуа. Дороже самого Киллуа, с его смущенной улыбкой, пунцовыми щеками и волосами, усеянными снежинками, никто не может быть дороже. Гон смутно помнил, как проснувшись и обнаружив, что океанские глаза Киллуа смотрят в его собственные медовые глаза, он уже чувствовал, что этого достаточно, чтобы дать понять, что он не одинок. Гон поднялся с песка и отправился обратно домой. Он знает, что сделает все, чтобы пережить все это еще раз вместе с Киллуа. Глупая поэзия…

***

Спрашивать Курапику и Леорио о помощи было еще одной идеей, которую можно было добавить к списку ужасных идей Гона (вот прям, с восклицательным знаком добавить, потому что они действительно были ужасными!). Сначала Гон подумал, что специализации и мудрость Курапики и Леорио могли бы ему помочь в сочинении его поэзии. Но, увы, единственное, что пришло этим двум на ум, было: «Просто напиши что-нибудь о Киллуа, это было бы проще.» Леорио и Курапика улыбнулись и хихикнули друг другу, пока Гон опять погружался в свои страдания. В голове возникал лишь один вопрос. А хорошо ли он вообще умел понимать свои чувства, чтобы написать что-то особенное о Киллуа, что требовало большого терпения и понимания? Он не знал. Однако, он знал, что его тетя, вероятно, знала об этом больше.

***

–Мито-сан, я ничего не понимаю. Мито оторвалась от книги, которую читала, на ее лице появилась легкая улыбка. Она показала на место рядом с собой, на которое и вскарабкался к ней Гон. –Что случилось, Гон? Ты не знаешь как сформулировать свои мысли? Что тебе задали? Гон вздохнул при напоминании о том, что ему еще много чего надо продумать. Он уже потратил несколько дней, на одно только это задание! –Нет-нет, дело не в этом. Мне задали написать поэзию, где я должен написать оду о чем-то прекрасном. Я не могу придумать, о чем написать. Мито на минуту задумалась, прежде чем заговорить. –Ты пробовал составить список или прогуляться по лесу? Гон энергично кивнул. –Я перепробовал все. Я составлял списки, ходил на прогулки, рассматривал пейзажи, даже рисовал! Но единственное, о чем я могу написать, ‐это Киллуа. Мито-сан, это же нормально? Я же не могу написать об этом поэзию, верно? Его лицу стало жарко, и он внезапно понял, что в какой-то момент начал плакать, не осозновая причины. Было ли это разочарованием? Болью? Грустью? Да все вместе. Он посмотрел на свою тетю в надежде на какую-то помощь от нее, но увидел только спокойные, нежные, печальные глаза. Он почувствовал, как его обхватили руки и погладили по голове. –Гон? –спросила она в его волосы. –Хм? –Я хочу, чтобы ты знал, что все в порядке. Это нормально- любить Киллуа, как друга. И это нормально- любить Киллуа, как нечто большее. Это нормально- находить Киллуа красивым, написав о нем поэзию. Главное, что ты должен быть честным с самим собой. Я люблю тебя, и я знаю, что Киллуа тоже любит тебя. Гон глубоко вздохнул, сжимая в объятьях Мито-сан крепче.

***

Гон сел за свой стол, уставившись на внушительную груду скомканных листов бумаги. Немного задумавшись, он снова взял карандаш в руки, записывая на лист: Я помню, как смотрел на лист, золотистый по краям, И уставший от своих постоянно меняющихся обязанностей, не отдыхая ни секунды. Он лег на кончик твоего носа, и я понял, что люблю осень. Она заставила выглядеть тебя еще красивее, чем когда-либо, В полдень ветерок окрашивал твой нос в ярко-алый цвет. Я помню, как сидел у костра в середине зимы, желая прижать тебя ближе, чтобы тебе не было холодно. И я понял, что люблю зиму, потому что в ней тоже есть красота. Мороз рисовал пейзажи на фарфоре, фиалки играли с красными и яркими оттенками розового. И мне это так понравилось. Я люблю лето, потому что вода называла наши имена. И я видел, как ты улыбался, когда мчался к воде. Слушал каждый раз, как ты смеешься, когда выигрывал. Я люблю весну, потому что я сидел с тобой на клетчатом одеяле на пикнике, в центре города Йоркшина. Мы ели с тобой сладости, пока у нас не заболели животы. И мы бы рухнули в зелёную, росистую траву, Где я мог бы спокойной окунуться в океан твоих глаз. Но особенно мне понравилась осень, Потому что это была самая прекрасная трагедия из всех. И тогда, я понял, что влюбился в Самое прекрасное, что мог Предложить мир. И я смотрел, как ты уходишь, как листья падали вслед за тобой. Я люблю осень, потому что я люблю тебя… –Ода- о самом прекрасном. Гон перечитал его один, два, три раза, прежде чем отдать стихотворение, аккуратно сложенное и запечатанное двумя драгоценными слезами, пролитыми по утраченной любви, своей тете. Он мягко улыбнулся ей, прося ее отнестись к конверту с осторожностью. *** –Братик! Аллука вернулась в гостиный номер после того, как исчезла на добрых десять минут, с крошечным конвертом в руке. –У меня для тебя кое-что есть! –улыбнулась она. Киллуа надеялся, что это будет шоколад, но был разочарован, увидев в конверте одни буквы. Аллука внимательно наблюдала, как ее брат читает нежное стихотворение, и ее улыбка стала шире, когда слезы потекли ручьем по щекам Киллуа, когда он достал свой телефон. Беловолосый напечатал и отправил несколько слов: «Я получил твое письмо, Гон. Мы снова скоро увидимся, обещаю.» Киллуа вздохнул и с улыбкой повернулся к Аллуке.–Как же я люблю осень…