Серые рамки

Даже в дневниках написано, что Нигде — пусто и холодно, и там не существует радио, а только лишь голоса пророков, что обречены вечно озвучивать мысли, которые никто не станет слушать. Билл пытался прислушаться к ним, правда, но это невыносимо, ведь ему всё известно наперёд и сильно заранее, он древнее и мудрее любого безумного голоса из глубин, он одним своим глазом видит больше, чем они могли бы охватить сотней, но всё упирается в то, что нефритовые фонари не дарят свет, а собственные мысли не заглушают чужих. Это так скучно. Это так тяжело. Отсюда так нужно выбраться. Его мир серый, тусклый и блёклый, потому что яркость выжигает непривыкший к свету глаз. Люди, которым он изредка является в некогда красочных снах, говорят, что сам он — свет, но Билл никому не верит, потому что знает, что это всего лишь ложь. Опасная, удобная и такая необходимая, чтобы выбраться за рамки. Когда-то давно ему пришлось говорить с голосами, обманывать своим сиянием фонари. Из Нигде нельзя выбраться, но его можно уничтожить. Так, как Сайфер всегда любил — перевернув с ног на голову, выпотрошив, вывернув и забыв. Он рассказывал сам себе эту сказку о разрушенном некогда мире, когда пытался уснуть. Голоса пророков всё ещё отдавались в его воспалённом разуме эхом. Он — звучал эхом в чьих-то чужих, ломая рамки сознания, без которых человек не мог выживать. Некоторые границы миров слишком обтекаемые и гибкие. Можно упереться всем своим естеством, наблюдая за сеточкой трещин на иссохшей коже мира, но не суметь её порвать. Ни зубами, ни руками, ни угрозами и отчаянными гневными восклицаниями. Билл Сайфер не может выбраться за пределы того, чего нет, когда он сам почти что не существует. В людских разумах он живой и могущественный хранитель секретов и ключей от невозможных дверей, свет знаний, обрамлённый в треугольный витраж, само обаяние и самый смертельный яд. В своей реальности он видит только лишь пустоту и никуда не может от неё деться. Можно закрыть глаз, но это не возымеет эффекта — там не показывают ни ярких снов, ни даже спасительно-серых. Мир не стоит на месте, как не хочет стоять на нём Билл, и несмотря на нечеловеческий возраст время кажется ему жутко тягучим, когда не за что зацепиться. По всему миру чужими стараниями разбросаны его символы, он смотрит чужими глазами, по привычке те щуря от яркого и реального света, но не он один посещает чужие сны. Часть его алтарей разрушена и заброшена, и на их месте высечены предупреждения. Никто из Часов не хотел бы иметь с Биллом дел, он для них чужой и неведомый, занимающий слишком много места даже не будучи настоящим. Ему совершенно не рады в Доме-без-стен, а Билл не рад этим рамкам. Ни цветная река, ни сияющие сады не способны утолить его жажду цвета, от которого мучительно больно. Но ведь боль — это так весело. Когда появляется разум, способный выдержать и вторжение, и безумные идеи, Сайфер вцепляется в него изо всех сил, как не умеют даже самые голодные пиявки или отчаянно тонущие в шторме создания. Форд умён, но наивен, а Билл оттачивал своё коварство слишком маниакально и долго, чтобы оказаться неспешным. Но он так давно не встречал никого, с кем можно по-настоящему говорить, что продолжает даже тогда, когда не следует. Его надежда выбраться разрушена его же словами, и Сайфер заходится в исступлённой злобе от понимания этого. Его шанс сломать свои рамки и прощупать чужие теряется там, куда не может достать Билл. Но он всё ещё тянется, всё ещё старается, и кто-то зовёт его извне, не зная, что это и в половину не столь громко, как зов самого Сайфера. Голоса вокруг слишком невыносимы, как и ощущение отсутствующего дома, что в сказках, рассказанных им самим, у него раньше всё-таки был. Билл напоминает себе, что знает всё наперёд, когда подкидывает безумные идеи ребёнку-медиуму. В этом мире, пускай всё ещё через плёнку ограничений, можно не только сводить кого-то с ума, воровать тела, но и делать подарки, ведь мясные спальные мешки считают это важным и значимым. Оленьи зубы и вечно кричащая голова — чем не прекрасные знаки внимания? Это могло бы стать чем-то вроде семейного проклятия — Диппер не первый Пайнс, которого отчаянно хочет затерроризировать Билл. К сожалению, он всё ещё удивительно нетерпелив для того, у кого была целая вечность, чтобы смириться. Ему мало сломать что-то одно, он жадно тянется всё дальше и дальше, упираясь в новую преграду. Она не поддаётся, как не поддаются Пайнсы. Ураган, вызванный кошмарами, ломает многолетние сосны и ели, а дети всё бегут по этому лесу, и лучше бы Биллу их не настигать. Сгорая в огне он не может даже себе признаться, что знал это наперёд, и наспех бормочет сам себе сказку, будто всё случившееся для него досадная неожиданность, от которой нестерпимо смешно. Диппер Пайнс качает головой и легко улыбается, до боли в руке сжимая горящий яростью амулет. Билл злится — попытки выйти за рамки снова привели лишь к новым ограничениям. Нигде, безусловно, просторнее каменного обрамления амулета, но пророки там слишком скучные, и в их мире нет ни кричащих голов, ни оленьих зубов, ни того, кому можно это преподнести. Биллу это снится, впервые за всё время, и сначала боль от ярких и выдуманных красок кажется смешной, но после — злой. Его сны беспокойны, потому что он не умеет испытывать их на себе, и его разум, содержащий в себе ответы на самые страшные вопросы мироздания, просто отказывается сообщать что-то более простое, например, что это всё образы, которых он так жаждал, но не приносящие и толики удовлетворения, потому что не были нужны ему в самом деле. Это действительно злит и заставляет рвать на части любые картинки, тайные и не очень знаки, даже тьму, напоминающую о том, что можно уничтожить Нигде, но это не позволит забыть себя. Билл отчаянно напоминает себе, что знает всё наперёд, но хор его же нестройных голосов бормочет на манер пророков, что это самая обыкновенная ложь. Он упирается в новые рамки — собственных снов. Билл Сайфер ненавидит это ощущение и шипит от любого упоминания, что его что-то держит. Единственное, что заставляет задумываться сквозь беспокойный поток сновидений, постепенно теряющих краски — руки Соснового Деревца, что прижимают к груди. Где-то там, за каменными стенками, за розовой кожей, алым хитросплетением мышц и сосудов бьётся сердце. Чисто анатомически — жалкая штучка, позволяющая людям жить. Даже Громовая Кожа — всего лишь беспокойный кровавый бубен, оставшийся от того, с кого сняли всё остальное. Но сердце Диппера — в его груди, его ритм спокоен и совсем не напоминает ужасную музыку жизни, которую не переносил Билл. Если бы он мог заснуть внутри своих снов, то сделал бы это спокойно, убаюканный чужими дыханием и ударами сердца, но главное — лёгким, ненавязчивым теплом, совсем не похожим ни на страх, ни на ярость. От этого ощущения так не хочется просыпаться, что даже кошмарные видения, от которых никуда не деться, теряют всякую пикантность и смысл. Даже сквозь реальные границы, которые всё ещё можно двигать, Сайфер чувствует, как ворочаются мысли в голове мальчишки, что продолжает носиться с его каменной оболочкой. Билл дремлет на его руках, перестав видеть картинки, но вслушиваясь в то, что думает Диппер, и в то, что думает сам. Возможно, не просто так существуют рамки. Возможно, в действительности их не существовало никогда. Билл лениво напоминает себе, что знал всё наперёд. Если бы Диппер понимал язык, на котором тот слишком громко думает в своей дрёме, то посмеялся бы над очевидностью попытки самообмана. Время снова кажется тягучим и вязким, и Билл цепляется за единственное, что у него есть помимо рамок серого камня — за Диппера Пайнса, который продолжает его держать. Сайфер говорит с ним на языке своих мыслей, не существующем ни в одной из историй и непонятном даже самому Биллу, и знает, как внимательно Сосновое Деревце старается слушать. Иногда внутренний монолог срывается на человеческую речь, и Диппер удобнее устраивается в постели, откладывая очередную книгу, когда ему желают хороших снов. Во всяком случае уж точно лучше, чем в начале были у Билла. Билл совсем не хочет признаваться себе, что ему пора просыпаться, потому что сны давно разбежались под натиском его мыслей, но если он очнётся — не потеряет ли он тепло чужих рук? Оно просачивается не только сквозь камень, но и тоньше, глубже, как самые искусные иглы, и боль снова кажется смешной и весёлой. Так отчаянно хочется смеяться, что становится совсем не смешно. Прислушиваясь, Сайфер отчётливо различает, как меняются мысли мальчика, чувствует, что хватка рук становится намного нежнее, и забывает напомнить себе, что знает всё наперёд. Нет, этого он не знает, и это кажется восхитительным — так же Диппер относится к загадкам, которые предстоит раскрыть, как открывают спящим глаза, стараясь мягко их пробудить. И пускай Билл не способен в полной мере ощутить прикосновение чужих губ ни к каменной оболочке, ни к своей прошлой ипостаси из чистейшей энергии, он осторожно приоткрывает глаз, из которого всё так ярко льётся наружу, что сумей он сам это видеть — возможно, научился бы стыдиться. — Скучал по мне, Сосновое Деревце? Признайся, что скучал. Биллу просто нужно это услышать, ведь он по своим ощущениям очень давно не говорил ни с кем, кто способен его понять. — С добрым утром, — тихо шепчет Диппер, едва заметно улыбаясь. В его взгляде вместо света чувств и разгаданных тайн — бесконечные вопросы без ответов и капелька пронзительной нежности, с которой смотрят на абсолютно ненужные никому другому, но самые любимые в жизни вещи.