I'll stay

      — Чёрт возьми, Майкл, ты так и будешь стоять?       Слова долетают не очень отчетливо, но бьют наповал, словно ловко запущенный дротик. Впиваются в мысли. Тают. Растекаются по всем углам, заполняя свободные фрагменты памяти. Каждое я помню — всегда. Но никогда не говорю об этом. А ты не спрашиваешь — мои мысли и без того тебе известны, как бы я ни пытался их скрыть. Как бы я ни пытался не думать.       Мой взгляд блуждает где-то по стене, рассеянно и неохотно, ведь я только что проснулся. Ты возвращаешься так поздно — как обычно, потому что работа у тебя такая, исключительно ночная, да и сама по себе в общем-то исключительная. Следы твоей профессии отпечатываются ярким, густо въевшимся пятном — на сальных волосах, и выступают корками на коже — бордовыми, как спелая черешня. Кровь — не твоя, чужая, — размазана по грубым рукам небрежно, наспех, как будто ты даже не пытался скрыть. Зачем? Под покровом ночи всё равно никто не увидит, а увидев — не поймёт. Кроме собственного сына.       — Майкл!       Сердишься. Промедление тебя нервирует — ты привык действовать стремительно и твёрдо. И я знаю, чего ты от меня ждёшь. С недавних пор эта последовательность действий — не иначе, как мой еженощный ритуал. Разминка перед сном вместо похода в душ. Обязанность, которую я взялся исполнять: не потому что боялся ослушаться или выбора иного не было. Я давно мог отказаться. Но не захотел.       — Майкл, чёрт тебя подери! Ты помогать вообще будешь или нет?       Я просто знаю, что без меня ты не справишься.       — Прости, Уильям… Иду.       Усилием воли я заставляю себя сдвинуться с мёртвой точки и сделать несколько шагов тебе навстречу. Я чувствую оцепенение, порождённое каким-то детским страхом, бессознательным, но очень властным. Если бы я был помладше, это объяснение могло бы послужить мне оправданием. Но я уже большой — всегда — и, в моём случае, страх постыден. Тем более, что я знаю: мне не следует тебя бояться.       Ты бы никогда не навредил мне.       — Пошевеливайся, Майк. Сними уже с меня эти тряпки.       — Сейчас, Уильям, — пальцы не слушаются, и мне с трудом удаётся расстегнуть твою рабочую рубаху, — сейчас…       Тебе давно не приходилось слышать, как я называл тебя «отцом» или хотя бы «папой». Мы оба знаем, что ни тем, ни другим ты никогда не был. Честно говоря, я до сих пор не нашёл ответа на вопрос: так кто же ты? А я, поверь, пытался.       Ты просишь моей помощи с переодеванием, потому что сам валишься с ног от изнеможения. Я не хочу думать о том, сколько тебе пришлось преодолеть прежде, чем ты добрался домой. Стараюсь занять мысли тем, что делать с тобой дальше. Если начну думать о твоих поступках — сорвусь. Возненавижу. Почувствую отвращение. Осознаю, что живу рядом с убийцей. И ничего не смогу с этим поделать.       Я делаю вид, что не в курсе — всегда, — хотя знаю о тебе слишком много. И, можешь мне поверить, это ощущается невыносимо.       Расправившись с рубахой, иду в ванную, а ты — прямиком на кухню. Ты редко ешь, и ещё реже тебя можно увидеть за готовкой. Честно, я и сам в этом не силён, но кое-что всё-таки умею. Выучился, когда понял, что после ночных бдений ты возвращаешься голодным и чертовски обессиленным.       — Майк, в холодильнике что-нибудь найдётся?       — Нет… Но я могу что-то приготовить. Сделаю тебе омлет, хочешь?       Ты ворчишь в ответ что-то неразборчивое. Не ответил бы «хочу», даже если б умирал от голода. Чёртов упрямец.       Наскоро застирываю рубаху ледяной водой — так будет легче вывести кровавые пятна. Покрытые окрашенной пеной запястья неприятно зудят от трещин. Я тщательно отстирываю пятно, стараясь не думать о том, кому принадлежит эта кровь. Чувствую себя твоим соучастником: моё молчание равнозначно преступлению.       — Майкл, я долго буду ждать?       — Сейчас, Уилл, сейчас. Одежда уже не новая, боюсь следы всё-таки останутся. Думаешь, кто-нибудь заметит?       — Она лиловая, чёртов ты умник. Прояви смекалку, сообрази что-нибудь… Ты взрослый парень.       Мысленно заканчиваю эту фразу за тебя:        «Я на тебя полагаюсь».       Ты бы так не сказал.       Но я это знаю.       Время на часах неразборчиво, однако за окном уже светает. Первые лучи солнца прокрадываются в кухню ненавязчиво, ласкаются к моим рукам, беспорядочно снующим по столешнице, целуют обветренные щёки… Ты — всё на том же диване, с прикрытыми глазами и какой-то неестественной улыбкой. Лежишь, закинув руку на живот, вторую свесив на пол, и дышишь так спокойно, будто ничего не сделал.       Как же я тебя ненавижу.       За это спокойствие.       За абсолютную непробиваемость.       За твою безнаказанность.       — Майкл… — стонешь с дивана, пытаясь приподняться. — Чёрт, меня, кажется, ранили.       Я не хочу знать, как это произошло.       — Где?       Из-под рубашки проглядывает выполосованная на коже рана.       — Пустяки, — лжёшь прямо в лицо, с улыбкой, — сама затянется.       Так же, как петля вокруг моей шеи — с каждым твоим убийством.       — Лежи спокойно, па- — осёкшись, накидываю овощи в сковороду с шипящим маслом. — Я знаю, что делать. Мы… э-э… в школе проходили. Оказание первой помощи и всякое такое.       — Ну действуй.       Я не солгал тебе — мне действительно приходилось этим заниматься. Правда, в школе всё было проще и… гораздо менее серьёзно.       — Глубокая… — моя оценка тебя не очень обнадёживает. — Кто тебя так?       Конечно, ты не отвечаешь. Мы оба знаем: риторические вопросы ответов не требуют.       Обрабатываю рану. На фоне шумно шкворчит под сковородой омлет и сохнет на сушилке фиолетовая рубаха. Всё это — наша с тобой рутина. Жизнь несовершеннолетнего подростка и отца-одиночки. Сколько людей завещали нам заботиться друг о друге? Кажется, все, кто выражал соболезнования в те роковые дни, когда мы кого-то потеряли. Сначала маму, потом брата, затем Элизабет… Пока нас не осталось двое.       Только ты.       И только я.       — Боюсь, болеть будет сильно. И повязки придётся регулярно менять.       Говорю это больше самому себе. Ты шипишь и нервно сглатываешь: наверное, тяжело мириться с тем, что причинять боль можешь не только ты. Хотел бы я порадоваться тому, что тебя наказали — пускай не полностью, а лишь частично, словно в назидание. Конечно, ты останешься глух.       А я и дальше буду обо всём молчать.       Выставляю перед тобой тарелку с омлетом. Он немного подгорел, чувствуется прогорклый аромат подгоревшего сливочного масла. Но ты впиваешься в еду — так жадно, ненасытно, не замечая ничего вокруг, не чувствуя вкуса самой пищи. Благодарности я не жду. Накормив тебя, я ничего хорошего не сделал. По крайней мере, для других. В сущности своей я такой же виновник, как и ты. Только мой рассудок ещё не окончательно утерян.       Я не хочу становиться тобой. Боюсь этого до внутренней дрожи — и всеми силами цепляюсь за ту жизнь, которая есть вне стен этого дома. Жизнь, в которой мне не нужно быть ответственным за то, что происходит ночью.       Покончив с преждевременным завтраком, ты уходишь в спальню — возможно, дремать или смотреть телевизор. Я не слышал твоего «спасибо», но заметил, как ты до блеска вычистил тарелку.       «Ему понравилось».       Щеки слегка теплеют, и вместо сжимающегося внутри комка — я ощущаю разливающееся под кожей тепло. Будто внутри кто-то зажёг маленькую лампочку — и я свечусь. Внезапно. Расцветаю изнутри, будто и вправду сделал что-то хорошее.       Из твоей спальни доносятся телевизионные помехи. Ещё не время для утренних новостей. Тебе скучно, и оттого ты щёлкаешь каналы, пока не наткнёшься на какой-нибудь дурацкий сериал, под который можно будет заснуть.       «Бессмертный и Неугомонный».       Мне пора собираться в школу. Но и оставить тебя одного я не могу. Потому что я тоже — чёртов упрямец.       Я осторожно прохожу в твою комнату, почти крадучись. Не могу определить сразу, спишь ты или нет, и действую отчаянно — на удачу. Вскарабкиваюсь на кровать, достаточно широкую, чтобы вместить нас обоих. Действую необдуманно — возможно, не отдавая себе никакого отчёта в том, что я вообще делаю.       — Уильям?       Ложусь рядом. Жмусь к тебе, как бродячий кот, готовый к любому удару. Рассудок беспощадно бьёт тревогу: я не должен этого делать.       Не должен.       Не должен.       Не должен.       Чувствую шевеление с твоей стороны. Теперь я знаю: ты не спишь. Что-то внутри меня замыкается, и при всём желании уйти — я не могу. Это не объяснить простыми словами. Наверное, объяснение здесь одно — я просто сломался. В тот момент, когда желание побыть рядом с родным отцом затмило всё остальное.       — Пап… папа, я уйду. Я просто… просто хочу убедиться в том, что ты… что ты в порядке.       Твоя рука ложится мне на голову. Запускает пальцы в волосы. Ерошит.       — Останься.       Второй рукой — слегка приобнимаешь за плечо. Скорее неосознанно, инстинктивно. Ищешь за кого бы ухватиться, чтобы не уйти на дно раньше времени. Кого бы затянуть с собой.       И я жмусь сильнее.

* * *

      Я точно знаю, что завтрашней ночью противоречия будут разрывать меня на части. Рвать безжалостно и изнутри. До тех пор, пока я окончательно не пойму, почему я это сделал — ещё один вопрос в копилку тех, с существованием которых просто следует смириться.       Я — жертва собственных слабостей. Заложник своей семьи. Точнее того, что от неё осталось. И в то же время я свободен. У меня есть выбор: тайно сбежать или просто уйти, объявив отцу о том, что жить под одной крышей с убийцей для меня невыносимо.       Но я останусь. И ты прекрасно знаешь почему.       Ты знаешь, что твой сын — тот самый ребёнок, которому ты разрушил жизнь ценою собственных устремлений. И кому, как не тебе, знать о том, что он не может не любить тебя.       Ненавидеть — может,       обещать себе, что никогда не простит — может,       пойти против тебя — да.       Но по-настоящему отвернуться — никогда.