боунд

Uma — Job Roggeveen

05:55

      Ей перестали сниться сны. Осознание этой данности, порождает ужас. Едва лишь в сновидениях, есть возможность добиться эффекта присутствия человека, чьё имя выжжено углём на сердце и воспоминания о ком, будто плёнка кассеты, играющей на повторе. Память. Сон не давал поддаться забвению, будоража прошедшее, ночными картинками, порой до смерти жуткими, а изредка, тёплыми и щекотящами, где-то в районе груди. Но отныне, даже в грёзах, к ней никто не приходит. Видимо, даже этого не заслужила.       И что теперь, останется от неё и обломков пазлов прошлого, если с каждым днём, вся картина распадается на шматки, срываясь в бездну, название которой: «захоронено навсегда»? Ей больше некому напомнить.       Забыть — значит освободиться, однако, вероятно — это освобождение станет её пленом.       Понимать сейчас, как на самом деле она боится начать забывать, действительно, безумно жутко. Боится растущей дыры в её памяти, что туманом утянет за собой из подсознания, последний, оставшийся очерк, об ушедшем от неё навсегда человеке.       Боится забыть, для чего, она всё это начала. И для чего, всё закончит.       Город как будто чувствует её и замерзает. Ледяной воздух обволакивает женский стан, пробираясь под немногослойную ткань одежды, просачивается через тонкую, молочную кожу, вторгаясь внутрь души, замораживает и так студёное черево, холодными щупальцами. Ледяные пальцы тянутся к предплечьям, бессильно растирая их через ткань кашемирового пальто, пытаясь, таким несмышлёным образом, согреть тело. Но всё четно. Промозглость бушевавшая в её глубине снежным вихрем, изрезая заострёнными кристалликами органы, не сравниться с морозным ветром снаружи, так и норовившим столкнуть её с бордюра, швырнув изношенное тело на растерзание автомобилям. Внутри неё холодней.       Сонный город окутанный туманом, утопает в мраке. Он не готов встречать расплавляющий рассвет, губящий пеклыми лучами ночную прохладу. Утренние сумерки, будто услышав мольбы тех, кто хочет отхватить желанные, считанные минуты сна, растягивают время синеватой полумглой перед окончательным пробуждением мегаполиса. Но, рассвет наступит, и солнце выжжет ночные кошмары. Порабощающий людские души Пусан, на время перевоплотиться в город мечт, надежд, желаний. До наступления мрака. Ночные фонари гаснут, будто кто-то убедившись в том, что в оптической видимости больше нет надобности, одним спуском рычага тушит искусственный свет. Теперь, улицу освещает, сменившее расцвет, небо розового оттенка, и неоновые баннеры ночных заведений и реклам, свисающие с высоток домов. Деревья, почти голые, сквозят и качаются; гниют опавшие листья, скользя вихрем под ногами.       Стук каблуков об пыльный асфальт, скрывает гул проезжающих спорткаров. Полуночные жители пережившие ночное рандеву, стремительными темпами покидают улицы элитного квартала, будто посветлевший на тон оттенок небo, воспаляет зрачки и обжигает кожу, а с первыми лучами солнца они и вовсе сгорят, тлея в своих грехах.       Телефон разряжен, такси не вызвать. Ноги ноют спазмом проходя от ступней до икр, но, ведь лакированные шпильки, что так красиво подчёркивают женские щиколотки, стоят этого? Ничуть. В настоящий момент её не волнует, как изящно туфли смотрятся на ногах. Хочется содрать обувь, кинув куда подальше, желательно, в проезжающие машины, дабы привлечь хоть одного из водителей такси, так нагло игнорирующих протянутую руку со знаком автостопа. Естественно, что одинокая девушка у обочины дороги, выглядит весьма привлекательно и безопасно для шофёра, но пусанское такси, видимо, этим ранним утром, переполнены желающими вернуться домой.       Придётся ехать на автобусе.       — Фу. — именно та её доля претенциозности, что так брезгливо относиться к таким местам, как общественные транспорты, не смогла промолчать, внутренни возмущаясь принятым решением. Нежеланием видеть чужих людей, хочет над ней овладеть и заставить идти, даже бежать, только бы в одиночестве.       Сталкиваться с реальным миром, нету никакого желания. Видеть понурые лица тех, чьи границы уязвимы в это холодное, ещё не наступившие утро. Но резкий, чуть ли не подталкивающий ветер и ноющая боль в сухожилиях, будто дают понять — до дома пару кварталов, посему выбор очевиден — нужно найти автобусную остановку.

06:47

      Чимин в хреновом состоянии, и тени у него под глазами, выдают события прошедшей ночи. Прежде, он слышал об исходе пьянок, после которых и глаза утром открывать невмоготу, но, на себе последствия похмелья никогда не испытывал. До сегодняшнего утра. Как только разлепил слипшиеся ресницы, опухших век. К слову, ему удалось уделить сну всего три часа, этой ночью, час из которого, он воротился в пастели из-за нехватки ориентации в пространстве — ощущение невесомости, при попытки прикрыть глаза. Так что, блондин не совсем уверен, достаточно ли он трезв, для такого раннего подъема.       Он обычно не злоупотреблял алкоголем, и не понимал как можно переборщить с таким малопривлекательным напитком, как спиртное. До сегодняшней ночи.       Во сколько он вышел от Джиён?              Точно. Джиён. Бля.       Пальцы выискивают диалог с ней. Последнее сообщение.       Джи первый курснц.:       Ср., 5 октября, 01:26       "в тулетк, мне плохо(((( препилааааа"       Me:       Ср., 5 октября, 01:30       ”Жди”       Me:       Ср., 5 октября, 02:36       ”Я уехал”       Примерно в три.       Всё как в тумане, замыленные воспоминания гулянки, на которую его пригласили чуть раньше того, как желание откинуться на подушку возобладала бы над ним полностью. И вроде как, всё должно было пойти по плану — он, очевидно, просто отказался бы от приглашения "прилететь" на чью-то там "хату", ссылаясь на ранний подъем, ничуть не солгав. Ведь на сегодня у него были планы, был расписан конкретный порядок дел, над которым педантичный он, скрупулёзно шуровал, исписывая ежедневник, сидя под мигающей лампой светильника, что так издевательски действовал на нервы, раздражая мерцанием, и так воспалённые зрачки глаз.       Но график полетел, будто выстроенная цепь костяшек домино, соприкоснувшаяся с сопротивлением, как только он дал своё согласие, хриплым голосом спрашивая адрес у заплетающегося, на той стороне телефона, одногруппника, вдруг осознанно всем телом почувствовав усталость. Не ту усталость, что испытывают люди после обременительного, продолжительного, физического процесса — к этой форме тяготи, блондин относится предпочтительно.       Нет, другая усталость снизошла на него вечера — та, что мозги набекрень выворачивает и личность по кирпичикам разрушает. И причину тому, он осозновал, — рационально подсчитывая часы проведённые в университете; на практике; подработке; основной работе; дополнительных лекциях; и время, проведённое на отдыхе — чаша весов именуемую как «беспредельная каторга» конкретненько так, неравноценно перевешивала, склоняясь тучным грузом вниз. Отражение в зеркале ужасало: глаза клевали, кожа теряла привычный блеск, а мысли путались, словно в паутине. Все достижения утратили радость, а учёба превратились в пыльные формулы, забивающие сознание.       Существование в режиме «выжить».       Новая глава его жизни началась с самоопределения и самостоятельности. Переезд. Пусан казался замысловатым лабиринтом, в котором у него не было, ни четких ориентиров, ни привычных путей. И это привлекало.       И в голове только и двоились мысли о будущем — о том, как именно он построит свою жизнь, взлетая высоко над рутиной. Но реальность, как всегда, оказалась менее романтичной — свобода требует жесткого выбора и ответственности за каждый принятой решение. Но вместо этого, перед свободой стоял парень, затерянный в неясности собственных желаний и планов.       Это мучало, ведь, без сомнения, Чимин считал себя человеком выбивающимся из серой массы. В провинции из которой он выбрался, его имя было на слуху, на устах всех предков его ровесников. Он был тем, на кого равнялись, и с кем сравнивали. Первый ученик школы, лучшие оценки, лучши рекомендации.       И это абсолютно честно, он всегда был трудолюбив, он всегда пытался, и будет продолжать пытаться доказывать, что он лучше всего того, что, по каким-то неведомым, абсолютно независимым от него причинам, причастно к нему: его происхождение, безграмотная мать, алкаш, не поворачиваться сказать это слово, отец. Рождённый в нищите, он нищим не умрёт. Хуй вам.       В Пусане он чувствовал себя одновременно и освобожденным, и потерянным. С одной стороны, больше не было перманентного давления, бесконечной борьбы за существование и признание людей, казавшихся ему малому, такими большими и влиятельными. Теперь он лишь усмехается, вспоминая всех тех, кто остался в той дыре.       С другой… да нехрена с другой. Всё осточертело.       Поэтому он так долго не выбирался на волю. Поэтому он так оторвался этой ночью, на короткий срок скрывшись за этой иллюзией. Даже чуть переборщил. Но ему всё же понравилось, как каждый последующий глоток спиртного, погружал его в мир, где желания обходились без цифр в ежедневнике.       На утро, однако, пришло время расплаты. Парализующее похмелье, словно ненадёжный ковер, под которым прятались проблемы, заставило его вновь взглянуть в лицо сути. Искаженная реальность — лишь временное прибежище от повседневной рутины. Всё же, одну мысли, это разрушительное состояние пробудило.       Кажется, пришло время рискнуть и искать не то, что необходимо для существования, а то, что важно для души.       Автобус останавливается. Резко. Блондин выпадает из рефлексии, прижавшись к поручню, выпрямляется в попытке оценить ситуацию. Из распахнувшейся двери, обдувает волна свежего воздуха и виднеется кирпичное здание университета. Его остановка. Чёрт! Выползает из ряда, пробираясь через плотный поток пассажиров к выходу. «Опять опоздаю», — а в голове тревога — он ненавидит опаздывать. Время — его главный враг сегодня.       И невнимательность. В челюсть влетает чья-то макушка, как только подошва ботинка ступает на асфальт. Парень отстраняется, сморщившись от неожиданного удара, но быстро, инстинктивно восстанавливает равновесие — ему не больно, такая реакция больше от неожиданности.       Сжимает руку в кулак, ощущая, как раскатывается по венам смятение. Звонок в кармане брюк, пытается отвлечь, но мысли о встрече с профессором, и вообще, какие-либо мысли беспокоящие его мгновение назад, куда-то мигом улетучиваются. Глаза впиваются в чужие искусанные губы, не оставляя ему возможности сосредоточиться. Дыхание замирает — каждая деталь, от сладкого запаха волос вонзившегося в нос, до дикого мерцания глаз, действуют как магнит. Не может отвести взгляд, хотя должен. Кому дожен?       — Прошу прощение.       Всего лишь? Он прощает.

Locked and Loaded – Elusin

03:25

      Музыка – не просто звук, это живая сила, которая проникает в каждую клеточку его существа. Она пробуждает кровь, заставляя тело подчиняться ее неудержимому ритму. Мысли уплывают, растворяясь в этом потоке, уступая место чистому, освобождающему движению. Едва приоткрыв веки, вновь оказывается в эпицентре, в гуще разгоряченной толпы, залитой мерцающим светом софитов. Их лучи выхватывают обрывки чужих эмоций, безмолвные крики тел, изгибающихся в лихорадочном порыве отпустить себя, раствориться в этом моменте.       Закрывает глаза, пытаясь сбежать от того, что изъедает изнутри. Измученное сознание, словно искусный паук, плетет тонкую, но такую желанную паутину иллюзий. Руки, в забытьи, скользят по чужой коже. Здесь, в вихре людей, сливающихся в экстатическом танце, он находит временное убежище, пропитанное густым ароматом страсти и неутолимого желания. Эти мгновения, как осколки разбитого зеркала, сливаются воедино, рисуя картину всепоглощающего хаоса, непрерывного движения. Мир, сотканный из света и звука, еще больше туманит и без того опьяненное сознание.       Воздух дрожит от дурманившего обещания забвения. Оно проникает под кожу, заставляя сердце биться в бешеном ритме, а разум – сдаваться. И он ныряет в этот водоворот, растворяясь в пульсирующей массе, отдаваясь хаотичному танцу. Это сделка с самим собой, с дьяволом внутри: он жертвует своей сущностью, своими принципами, своей волей, лишь бы на мгновение вырваться из плена навязчивых мыслей. Алкоголь снова и снова смывает с него реальность, размывая границы между тем, что есть, и тем, что кажется. Сколько в нём дряни? Дохуя. Плевать на последствия. Важно лишь это мимолетное ощущение легкости, эта призрачная свобода, за которой он так отчаянно гонится.       Это зависимость, пожирающая изнутри, и разум чувствует себя совершенно бессильным перед ней. С каждым днем она становится сильнее, пускает корни в самую душу, лишая его последних остатков самоконтроля. Он тонет, и чем больше пытается выплыть, тем глубже увязает в этом липком болоте.       Переступил черту. Уже давно как. Его аддикция – поглощающая патология.       — Хочу тебя. — Шепот, тонкий, как нить, коснулся уха, пробудив по коже дрожь. Ему не нужно повторять дважды. Секунда, и маршрут в сторону туалета простраиваться, цепляя за собой чужое запястье, тащит сосредоточенный только на своих желаниях. Тело требует своего, и этот знакомый до боли сценарий, принимается с абсолютной легкостью, как нечто само собой разумеющееся.       Гул вечеринки, теперь стал отдаленным фоном. А в голове звучит навязчивая мелодия, словно саундтрек к разворачивающейся сцене. Ощущает себя сторонним наблюдателем, отстраненно следя за тем, как чьи-то губы находят его. В этот момент, все остальное – музыка, люди, разговоры – растворяется, оставляя лишь чьи-то прикосновение.       Чей-то язык, нежный и уверенный, скользил по коже, вызывая дрожь. Откинув голову назад, закрывает глаза, позволяя себе полностью погрузиться в этот момент. Забыть о правилах, о сомнениях, о реальности, которая осталась где-то далеко, за пределами этого прикосновения. Осталась только эта близость, эта музыка, это предчувствие.       Влечение непреодолимое, казалось, не поддается никакому внутреннему возражению. Руки сами тянутся к ней, словно повинуясь дикому инстинкту, зарываясь в чужие волосы, задают свой, особый ритм. Бедра двигаются навстречу, погружая в водоворот жутких, извращенных желаний. Темп нарастает, сердце колотится в груди, как обезумевшее. Один толчок, второй, третий – и он отдается этому порыву, изливая себя.       Момент. И его больше нету. Ни с ней. Ни в ней. Омерзительно.       Свежий воздух, казалось, должен был принести облегчение, смыть эту удушающую, тошнотворную вонь. Но холодный ветер, обжигая лицо, лишь усиливает ощущение удушья, не давая перевести дух. К горлу поднимается рвота. Последняя сигарета никак не хочет выходить из пачки – руки лихорадочно дрожат, цепляясь за надежду, на спасительный глоток никотина. Должно помочь. Впрочем, как и алкоголь. Должен был.       — Вон он. — у подножья лестницы остановилась иномарка.        Щелчок зажигалки, и Техён добывает огонь. Сигарета оказалась в сухих губах, а затем – первая затяжка, ставшая слишком резкой – в глазах заплясали искры, словно от внезапного удара.       — Эй!       Поступивший кашель, желая вырваться, выходит вместе с клубами дыма. Жаль сигарета последняя. Придется смаковать каждый вдох, растягивая удовольствие.       — Ку-ку?       Толчок в плечо выбивает из той тихой нирваны, которую он обрел наедине с смогом, и вот уже перед глазами искры кружатся, словно в замедленном вальсе, а ноги, пытаясь обрести опору, принимают неуверенную стойку. Фокус ускользает, оставляя лишь размытые формы и две огромные, возвышающиеся над ним фигуры.       — Вам пора домой, господин Ким!       — Отъебись, а. — выдёргивает плечо, и ближайшее размытое пятно откидывает клешню. Плевать кто это, плевать, что хотят. Заносит руку, замахнувшись, но кулак проходит мимо амбала. Вторая попытка – неуспешна. Теряя равновесие, беспомощно размахивает руками, не попадая в цель, и чертыхается, спотыкаясь об собственные ноги. Голова кружится, но каким-то чудом тело стабилизирует ноги, не давая упасть. Казалось, еще немного, и его совсем унесет. Думал, что на свежем воздухе станет легче, но стало только хуже. Слова перестали доходить до слуха, превращаясь в бессмысленный шум. Сильно взяло.       — Невменяемый чтоли?       — Он под чем-то. — Последнее, что успевает услышать, перед тем как мир вокруг начнет гаснуть, и уши уловят лишь один звук – визг. А затем, лицо погрузится в безмолвную твердь асфальта.       Тишина. Не та, что шепчет колыбельные, убаюкивая и успокаивая. Не та, что дарит покой. Она давит. Словно огромная, холодная могильная плита, навалившаяся на грудь, лишая возможности дышать. Даже собственное дыхания не доходит до ушей. Ничего. Пустота. Абсолютная, без единого звука, без единого ощущения. Не чувства холода, ни жары, ни боли, ни жизни, ни надежды, ни спасения. Только эта гнетущая, всепоглощающая тишина.       Сознание вернулось первым. Не вспышкой, а скорее медленным, болезненным пробивание сквозь вязкую, темную субстанцию. Время потеряло всякий смысл, превратившись в нечто неосязаемое – дни, недели, может быть, даже века могли пролететь в этой бездне.       Затем пришло тело. Оно ощущалось чужим, неподвижным, словно отлитым из свинца, тяжелым и совершенно не принадлежащим ему.       Попытка открыть глаза оказалась тщетной. Веки склеены намертво, словно их залили густой, липкой массой. Каждое движение требует колоссальной мощи, мобилизации всей воли. С трудом, с усилием, которое вытягивало из него последние соки, вдруг удалось открыть один глаз. Мир предстал в размытой, искаженной тьме, словно сквозь мутное стекло.       Дыхание стало врагом. Поверхностное, рваное, словно легкие объявили забастовку. Каждый вдох – это битва, каждый выдох – жалобный стон. Воздух вокруг сгустился, стал тяжелым, пропитанным чужими, отвратительными запахами: лекарств, затхлости, и чего-то еще... чего-то, что безошибочно напоминало смерть.       Горло пересохло так, что каждый глоток воздуха обжигал, как раскаленный песок. Вместо слов вырывается лишь хриплый, слабый шепот, похожий на шуршание сухих листьев.       Неясные, фрагментарные обрывки воспоминаний. Образы, звуки, ощущения. Чувство эйфории, которое сменилось забвением. И теперь – это.       Тошнота подкатывает волнами, сильная, всепоглощающая. Кажется, что все внутри переворачивается, гниет, разлагается. Чувствует, как желудок скручивается в тугой узел, как желчь поднимается по пищеводу. Ему хочется исторгнуть из себя все, очиститься от этой мерзости.       Каждый нерв в теле кричит от боли. Голова пульсирует, словно внутри черепа бьется колокол. Мышцы ломит, суставы ноют. Тело разрывается изнутри. Подобен ожившему трупу, еще не осознавшему свою окончательную смерть. А внутри зияет пустота, выжженная дотла, лишенная всего, что когда-то делало его живым – настоящим человеком.       Ни единого проблеска, ни малейшего намека на свет. Шторы, казалось, поглотили все вокруг, превратив пространство в бездонную пропасть. Чернота обволакивает, словно густой бархат, сдавливает, лишая ориентации, вызывая некую клаустрофобию. В попытках вдохнуть глубже, в тяжёлом, спертом воздухе тонкой стрункой улавливается знакомый запах парфюма, и что-то еще… что-то не чуждое, но вызывающее смутное беспокойство. Что-то, что ускользает от памяти, прячется в глубинах подсознания, дразнит и мучает своей неуловимостью. Этот запах, он знал когда-то, но теперь не может вспомнить. И эта забытая деталь, делала тьму еще более пугающей.       Словно продираясь сквозь плотную завесу воды, очертания начали медленно вырисовываться. Когда глаза наконец адаптировались к царившей вокруг тьме, Тэхен начинает чувствовать, что лежит на чем-то двойственном – мягком, но с неожиданной жесткостью. Это точно не кровать. Скорее, широкий диван или, может быть, кушетка. Осторожно проведя рукой по поверхности, ощущает под пальцами гладкую, прохладную кожу.       В очередной попытке обрести хоть какое-то движение приподнимает голову, и взгляд цепляется за что-то в углу комнаты. Сначала кажется, что это просто игра теней, но затем глаза взыскивают фигуру. Она сидела в кресле, которое в этой кромешной тьме было лишь намеком на очертания. Фигура не двигалась, просто… присутствовала. Наблюдала. И это молчаливое наблюдение пробирало до костей.       — Папа? — голос прозвучал хрипло, почти шепотом.                                                              В ответ лишь давящая тишина. Такая густая, что кажется, ее можно потрогать. Ждет ответа. Но единственным звуком остается собственное, сбившееся дыхание и хриплый голос.       Но, он был здесь. Это чувствуется кожей. Ощущается, как тяжелый груз, давящий на плечи. Он не отвечал, но разум знал, что смотрит. Он тут.        — Отец? — повторяет, откашлявшись пытаясь убрать хрипоту.       И тогда, из глубины комнаты, раздается твёрдый бас, словно удар молота, сотрясающий воздух и его самого:       — Иногда, я рад, что мать ушла от нас раньше, чем ты превратился в то, что я вижу сейчас перед собой. Разбивать ей сердце дважды, было бы слишком жестоко. — Слова, сказанные с ледяным спокойствием, будто приговор. А у Тэхёна нож в сердце. Ощущение, проведи он сейчас рукой по груди – кровь размажется.       Силы есть только на то, чтобы приподняться на локтях, тело отказывалось подчиняться. Глаза, полные невысказаности, неотрывно следили за отцом, который медленно, с видимым усилием, встает с кресла направляясь к нему. Возвышаясь высоким, крепким силуэтом. Всегда подтянутый, всегда в форме. Он гордился своей физической силой, как будто это могло искупить его моральную слабость.       Каждый глоток воздуха даётся с трудом, словно Тэхен пытался проглотить не только услышанное, но и тяжелый, давящий ком, застрявший в горле. Молчание стало единственным ответом, ведь он понимал – приговор уже вынесен, и оправдаться не дано.       — Где я?       — Дома.       — Нет у меня дома.       Снова попытка встать, но ноги и руки, словно чужие. Отчаянно желая почувствовать землю под ногами, вернуть себе хоть толику контроля, рванул иголку капельницы из вены, делая очередную попытку устоять в сидячем положении. Но тело, охваченное мелкой дрожью, отказывалось слушаться, не давая подняться. Это бессилие начинает невыносимо раздражать.       — Сколько я спал?       — Два дня.       — Почему не разбудил?       Мужчина замер. Просто смотря. Тэхён не видел его лица, но был уверен: оно сейчас было похоже на высеченное из камня изваяние, лишенное всяких чувств. От него исходит лишь пустота, в прочем, от них обоих – бездонная, зияющая пропасть между ними, которую, казалось, ничто уже не сможет заполнить.       — Ты находишь это забавным? Ты вообще осознаешь, к каким последствиям могут привести твои игрища? — наконец-то мужчина нарушает неподвижность, прекращая словно статуя, возвышатся над сыном. Опустившись на край дивана, мужчина протягивает руку, нащупывая чужое предплечье. Хотелось бы, в глазах напротив, увидеть хоть какой-то проблеск отцовской проницательности, но тщетно. Лишь пристальный, оценивающий, почти презрительный взгляд впивается прицелом куда-то в лоб, в межбровье, увидел сын, глазами привыкнув к окружающей тьме. Казалось, смотрели не на него, а на нечто неисправимое, на ошибку, на провал, который навсегда оставит свой след. Рука старшего Ким, сжимает плечо юноши, будто пытаясь подбодрить. — Чего тебе не хватает, сынок? Чего я тебе не дал, чтоб теперь ты так измывался над собой?              Тэхену всегда казалось, что отец – это нечто монументальное, незыблемое в его жизни. К сожалению. Морщины, прорезавшие лоб, словно следы от плуга на вспаханном поле. Глубокие складки у рта, которые он часто растягивал в натянутой, фальшивой улыбке. Глаза… Вот что он ненавидел больше всего. Холодные, серые глаза, в которых никогда не было тепла. Глаза, которые видели слишком много, но ничего не чувствовали. Глаза, которые предали маму. Предали его. Эти глаза Тэхён часто видел в зеркале. В зеркале он видел и знакомую форму губ, линию подбородка, хмурые брови. Он видел отца в каждом жесте, в каждом слове, которое срывалось с собственных губ в гневе. Страх, что однажды Тэхен проснется и увидет в зеркале не себя, а монстра.       — Спроси лучше, чего ты у меня отнял. Ответ будет более исчерпывающий.       Словно от чего-то отвратительного, отец отдергивает руку от сына. Скрип кожи дивана нарушает недолгое молчание. Он дает себе мгновение, чтобы оглядеть парня, прежде чем направиться к двери.       — Последнее предупреждение, — вынимает что-то из кармана штанов, двигаясь к двери. — последний раз, когда я вырывая тебя из лап смерти.       На тумбочке материализуется маленький целлофановый пакет, едва уловимый глазом предмет, но, белоснежный цвет содержимого цепляет взгляд.       Очередная иллюзия выбора.

Ringleader — Public Mem

      03:26

      В полумраке, где неоновые блики танцевали в легкой дымке, черный бархат стен, казалось, впитывал в себя все тайны посещавших это место. Тяжелая, гипнотизирующая музыка наполняет, заставляя тела двигаться в унисон с ее неумолимым ритмом.       Под ярким светом прожекторов, на сцене, где возвышались сверкающие, словно железные мечи, шесты, разворачивачивается захватывающее представление. Девушки, воплощая собой живые произведения искусства, двигались с поразительной грацией и уверенностью. Танцы полные чувственности, будоражат присутствующих. Юные тела обвивают сталь, словно гибкие лианы, будто, каждая поза, каждый изгиб рассчитан с ювелирной точностью – пробудить изощренные мысли.       Атмосфера сгущается от предвкушения, словно перед грозой, словно прямо сейчас, в этом помещении выпадут осадки. Взгляды, прикованные к сцене, горят нескрываемым желанием. Куколки на пилоне – истинные манипуляторы, играются, развлекаясь с желаниями зрителей. Взор магнитом притягивают внимание, обещая нечто неуловимое, но дающее. Они знают: их грация – это язык, способный говорить без слов, и они говорят на нем с полной отдачей.       В воздухе дурманящий коктейль: парфюмерия, едва уловимая, но все же пробивающаяся сквозь терпкий запах алкоголя и солоноватый привкус пота. Звуки, словно картина, переплетаются, вырисовывая узор: взрывы хохота, обрывки фраз, шепот, полный сомнительных обещаний, и все это утопает в пульсирующих ритмах музыки. Не просто какофония, а странная, завораживающая симфония. Каждый глоток спиртного, каждый небрежный жест, каждый мимолетный взгляд – все, становится частью сложного, почти ритуального танца. Здесь, в этом полумраке, стираются границы дозволенного, и грязь, в самом широком смысле этого слова, переплетаясь с похотью, образует странное, но неотразимое целое. Клуб "redside” с распростертыми объятиями впускает всех, разрешая приличие оставить за дверью, а на волю возносить самые темные, самые сокровенные желания.       Цветодиоты приглушают, но они настойчиво продолжая обволакивать сцену, создают ореол вокруг фигуры, что вот-вот должна появиться. Музыка, переливаясь в медленную и тягучую мелодию, начинает разливаться по залу, проникая в самые потаенные уголки сознания. Из полумрака, словно сама ночь решила явить свое дитя, выходит она. Двигаясь с завораживающей плавностью, словно змея в своем гипнотическом танце, в каждой складке тела, в каждом повороте головы раскрывая скрытую силу. Кожа, освещенная мягким светом, кажется хрупкой, как фарфор. Первое прикосновение тонких пальцев к ткани словно дуновение ветра, почти неощутимо, пронизано легким покалыванием. Обнажается, не торопясь, словно разворачивая перед собой и перед зрителем некую священную церемонию. Шелковое платье, соскользает с плеч, на пол. Бюстгальтер, медленно сползая вниз, обнажает кожу дюйм за дюймом.       Два темных омута, скользят по залу, не отражая в их глубине лиц смотрящих. Но отражая непоколебимую уверенность, осознание собственной власти над теми, кто осмелился смотреть. Знает, как заставить сердца замирать в предвкушении, как пробудить трепет в теле, как разбудить самые латентные желания. Как возбудить. Движения напоминают изящество кошки, но без тени дикости – лишь первозданная, чистая сила притяжения. Тело её превратилось в совершенный инструмент, на котором она виртуозно исполняла мелодию чувственности, вовлекая в эту завораживающую, интимность. Для них она воплощение страсти, живой огонь, который горел ярко и неугасаемо.       Но она не восхищала, и уж точно не вызывала уважение. Это лишь голод. В глазах смотрящих мелькает что-то животное, примитивное. Эти взгляды, не видят её, перед ними лишь объект, набор частей, предназначенных для ублажения их собственных, не самых благородных импульсов.       — Ты лишь мясо для ебли. Запомни это.       Жадное, собственнического желания. Желания обладать, потребить, получить мгновенное, ничем не подкрепленное удовлетворение. Эти взгляды – оценивают, взвешивают, но не ценят. Они ищут не красоты, а доступности. Физического отклика. Это похоть, которая заставляет чувствовать себя добычей. Средством для достижения чего-то грязного и мимолетного. похотьпохотьпохотьпохотьпохотьпохотьпохоть       Наби ненавидит похоть. Ненавидит её вездесущность, то, как она пропитывает всё вокруг, как заполняет собой людей. И самое страшное – ненавидит, что похоть живёт и в ней самой.       Похоть – это яд, который медленно убивает душу. Она разрушает настоящую любовь, подрывает верность, уничтожает всё светлое и чистое. Похоть, как чернило, замаравшое мир.       Похоть толкает людей на ужасные поступки, на причинение боли другим. Это сила, которая ведёт к разрушению, к страданиям, к потере всего самого ценного.       Мир отвратителен тем, что люди хотят других людей.       Тихий стук каблуков, эхом отражающийся от стен коридора. Длинный, тускло освещенный, он казался вечностью, ведущей в никуда, но сегодня эта вечность должна закончиться.       Шелк платья скользит по коже, облегая каждый изгиб – оно была ее униформой, на протяжении долгих месяцев.       Лицо спокойное, почти безмятежное. Густые, темные пряди волос, теперь свободно обрамляли плечи мягкими, непокорными завитками, навсегда отказавшись от прежних, тугих причесок, так ненавистных ею. Взгляд, обычно скрывающий под маской соблазна, груз усталости и разочарования, теперь излучает тихий, но явный триумф.       Внутри бушует буря противоречивых эмоций – изнуряющая, проникающая до самых костей усталость, такая глубокая, что кажется, она пропитала каждую клеточку тела – исходящее от бесконечных бессонных ночей, вынужденных улыбок и взглядов, которые лишают хоть толику достоинства. Присутствует и горечь от прежней необходимости жертвовать частичкой себя ради выживания, ради цели. Но поверх всего этого, разливается волна чистого, неподдельного ликование. Наби никогда не была так близка, к началу первого акта.       Путь к его кабинету казался испытанием на прочность, каждый шаг – шагом в бездну. В логово человека, видевшего в ней лишь товар, лишь бездушный инструмент для чужих утех. Человека, в чьих руках были последние сбережения, и ее лекарство от бессонницы.       Страх и отчаяние гнавшие её сюда, до сих пор клубятся где-то глубоко внутри, отравляя каждый вдох. Они не исчезли, лишь затаились, готовые в любой момент вырваться наружу и снова захлестнуть её. Воспоминания обжигают, как раскалённое железо. В памяти каждый день, каждая минуту, потраченная на то, чтобы стать другой. Учиться улыбаться. Говорить то, что хотели услышать. Превращаться в ту, кем её хотели видеть. Эта маска, вылепленная из чужих ожиданий, приросла к коже, и теперь сложно понять, где лицемерии заканчивается и начинается настоящая она.       Остановившись на мгновение, взгляд упирается в тяжелую, темную дверь. Глубокий вдох, словно вбирая в себя оставшиеся крохи мужества, и стук по деревянной поверхности, навсегда отрезает путь к отступлению.       — Заходи. — Зазывает тихий голос, эхом, словно невидимая волна, прокатившись по огромному, почти пустому пространству. За спиной мужского силуэта, вырисовывающегося на фоне панорамных окон, раскидываются сверкающие огни. Дверь захлопывается, и щелчок замка кажется слишком оглушительным в этой давящей тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом улиц внизу, и битами музыки где-то под ними. — Знал, что ты скоро придешь.       Каждый шаг по зеркальному полу отдается в ушах, словно набат, отсчитывающий последние мгновения. На столе Мин Юнги, царит характерный ему хаос: переполненная пепельница, раскиданные листы и целая гора – штук восемь, точно – стеклянных бокалов. И не малейшего намека на то, что здесь хоть раз принимали пищу. Он жил своим делом, этой работой, и, видимо, питался ею же. Это и видно – впалые щеки, смотрелись на этом черством, бледном, почти предсмертном лице, удивительно органично.       — Я пришла за своим. — голос громкий и твёрдый, как и настрой.       Медленно, словно пробуждаясь от собственных мыслей, мужчина поднимает на неё взор. Взгляд острый и оценивающий, проникает сквозь любую внутреннюю броню, словно скальпелем. Городской свет, пронзая стекло, выхватывает его лицо, выгодно подчеркивая резкие черты. В глазах зажигается холодный, неприступный огонь, не знающий ни жалости, ни снисхождения. Но, нету и тени насмешки, лишь легкое движение брови, как безмолвный вопрос, оценивающий услышанное.       — Твоим? — голос звучит низко, бархатно, но с отчетливой стальной ноткой. Он словно обволакивает, и одновременно режет. — Ты уверена, что понимаешь, что на самом деле здесь твое?       Хочет приструнить. Показать превосходство, выставить идиоткой, запутать, заставить отступить. Но она не дрогнет. Слишком много поставлено на кон, чтобы теперь, позволить ему сломить себя. Не он первый.       Выдержит этот взгляд, эту игру, и добьется своего.       Женская фигура приближается, подходя к сидящему, но останавливается на почтительном расстоянии, выстраивая границу между ними, словно невидимую нить натяжение. Воздух в комнате кажется насыщенным невысказанными угрозами, намеками на последствия, которые Юнги, несомненно, готов был привести в исполнение, дай она ему повод. Наби смотрит в глаза уставившиеся на неё с ожиданием – оправдания или просьбы, главное чтоб на коленях – ему так нравится. Но держится стойко, имитируя непоколебимость, пряча дрожащие ладони за спину.       — Ты обещал. — слова звучат в обвинение, как надежда на его сострадание, понимание. Но, Юнги, казалось, был глух к ее мольбе.       Откинувшись на спинку кресла, движения его были небрежны, а руки спокойно лежа на столе отстукивали по поверхности такт, словно он обсуждает с ней что-то совсем неважное. На одно короткое мгновение только кажется, что на лице напротив, мелькает тень искреннего удивления, будто Юнги действительно забыл о договоренности. Но этот проблеск тут же гаснет, сменяясь привычной стеной непроницаемости. Не верит Наби, что в его голове может быть место чему-то, что не было просчитано до мельчайших деталей.       — Обещал, — подтверждает Мин, кивнув головой. — Но обещания имеют свою цену.       В груди всё сжимается от ледяного предчувствия. Знала же, что просто так её не отпустят. Знала, что Юнги не из тех, кто легкомысленно разбрасывается обещаниями, и уж тем более, не из тех, кто их выполняет безвозмездно. Но повернуть назад было уже невозможно. Она зашла слишком далеко, чтобы теперь отступить. Цена, которую он собирается назвать, должно быть, непомерная, но она готова заплатить. Остается лишь самый волнующий вопрос: хватит ли сил выдержать.       — Мне казалось, я сполна отплатила, — опуская глаза, шепчет избегая взгляд обманщика. За окном, словно насмехаясь, сияет Пусан, равнодушный к несправедливости, бушевавшей в этом кабинете. Брюнет встаёт. Кресло, отодвинутое им, с глухим ударом врезается в окно позади, и звук рекашетиться по помещению, оттеняя остроту происходящего. Теперь его силуэт был виден яснее – статный, не устрашающий, но и не располагающий к себе. Стоя на каблуках, Наби равнялась с ним ростом, и это странным образом лишало ее ощущения какого-либо физического превосходства над собой. Хотя и знала, сила его – доминирующая.       — Ты ценный кадр, Наби, мне бы не хотелось колебать твоё доверие. — медленно обходя стол. Каждый шаг – выверен, каждый жест – продуман. Она знает мужчину достаточно хорошо, чтобы интуитивно подготовиться к обороне. Научилась доверять своим инстинктам. — Но, ведь, никто не уходит просто так, особенно, если знает больше, чем следует.       Силуэт, словно высеченный из тени, замерает напротив, опираясь о край стола. Холодный, расчетливый блеск глаз оценивает свою добычу, по своей дурости, оказавшуюся прямо перед ним.       — У тебя серьёзная паранойя, Юнги. Даже, если я и скажу что-либо, рискуя всем что у меня осталось, — запинается, и в голосе мелькает едва уловимая дрожь. Веет холодом, кожу накрывает мурашками, от чего немного порезавшись, переступив с ноги на ногу, она все так же не одаривая собеседника взглядом, гуляет по пейзажу за ним – размытые силуэты зданий, тусклые огни уличных фонарей и люди, такое количество, что складывается ощущение, что под окнами этого здания происходит фестиваль. И всем им всё равно на Наби. — Неужели ты считаешь, что мне кто-то поверит? Стриптизерше? Ты ищешь врагов там, где их нет.       Плавно склоняя голову, губы его трогает едва заметная, десенная усмешка. Чужое молчание давит, сжимает грудь, заставляя сердце биться в шибком пульсе. Неторопливо выпрямившись, тень его, кажется, отступает, обнажая черты лица, которые могли бы принадлежать настоящему злу.       — Хорошо блефуешь. Но я то знаю – ты уверена, что у тебя есть рычаги давления. — голос низкий, ровный, лишенный всяких эмоций, словно ледяной клинок. Он протягивает руку, пальцами касаясь её подбородка, заставляя поднять голову. Глаза сверкают сомнением в полумраке, словно сгорающие угольки в костре. Наби не доверяет его прикосновению. — Ты – идеальный свидетель. Малышка Джи уже поделилась с тобой инцидентом, произошедшим с ней на той недели?       Она резко отстраняется, и мужская рука соскользает с ее подбородка. Делает шаг назад, взглядом не отрываясь от чужого удивления. Мужчина не стремясь вернуть руку на тело Наби, возвращается обратно за стол, выдвигая ящик из деревянной столешницы, вытаскивая оттуда пачку купюр и жёлтый толстый конверт.       — Думаешь, эта информация – твой билет на свободу, и это очень наивно. — бумага, в его руках скрипит под пальцами. Зрачки Наби расширяются, в ней больше нет прежней растерянности, только отчаяние, смешанное с упрямством. Он всё же собрал, всё о чем она просила. — Свобода – это не отсутствие цепей. Это контроль над этими цепями. И я могу дать тебе контроль, Наби. Или забрать его.       — Не нужна мне свобода. — закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки. Прямо сейчас в его руках вся её жизнь, все цели, все стремления, все желания, и Наби на очень тонкой грани от того, чтобы выхватить этот конверт, стремясь к выходу. Только боится, получит пулю в затылок, быстрее, чем забежит за дверь.       — Тогда что?       — Не важно. — ей нельзя сейчас показать лишнюю эмоцию, нельзя, чтоб Юнги понял, что этот конверт для неё что-то больше, чем просто развлечение с сыновьями чеболей. А он, прищуром выискивает что-то на лице Наби, буравит, будто прямо сейчас на её лбу появится разгадка, на его недалекий вопрос. Пусть хоть замучает, она не даст ответа.       — Понятно. — щелчок колёсика зажигалки, и лицо мужчины освещается огнем. Наби не замечает сигареты в губах, зато видит как он подносит конверт к зажженным искрам. Пламя жадно лижет край бумаги, заставляя её скручиваться и чернеть.       — Нет! — вырывается из Наби, прежде чем приходит прозрение. Инстинктивно, руки тянутся через стол к огню, пытаясь спасти содержимое конверта. Пальцы едва не касаются пламени, когда осознав свой порыв, девушка замирает, прислушиваясь к раскату тихого смеха.       Мин не выглядел искренне веселым. В его смехе чувствуется лишь желание подчеркнуть свое превосходство, насладиться её реакцией. Она себя выдала.       — Да шучу я, — бросает он, отдергивая конверт от огня и на бумаге остается лишь небольшой, обугленный след. — Не говори, если не хочешь.       Юнги наклоняет голову рассматривая Наби, наслаждаясь её смятением, её попыткой сохранить самообладание. Это было то, что ему в ней нравилось – её борьба, её внутренняя сила, которая, казалось, всегда была на грани поражения.       Брюнетка рассматривает обожженные кончики пальцев не понимая, что унизительнее: чужая насмешка или собственная реакция. Он играл с ней, как кошка с мышью, и она, к своему стыду, позволяла ему это. А на кончиках, там, где она едва ли коснулась огня, пульсирует боль.       — Просьба одна – не играй с огнём. — издевается над ней. — Эти люди… ты не представляешь, масштаб их влияние. Ты будешь нужна мне, в скором времени. Не хочу, чтоб с тобой что-то случилось.       — Какая забота. Для пущей достоверности, скажи что будешь горевать по мне, вдруг что.       — Буду.       Ну да.       Юнги едва коснулись её руки, протягивая конверт. По спине – электрический импульс, ожививший давно дремавшие нервы, окутанные толстым слоем равнодушия. В руках вес и текстура стопки бумаг. Тихая надежда, подпитываемая безмолвными мольбами, наконец была услышана. Это был итог её ожидания, бесчисленных рисков и боли. Пальцы сжали конверт так, что побелели костяшки. Адреналин, словно расплавленная лава, хлынул по венам, наполняя её давно забытой силой, казавшейся утерянной навсегда. Все мышцы напряглись, готовые к прыжку в неизвестность. Но теперь эта бездна не пугала – она манила.       — Спасибо. — произнесла спокойно, не давая волю эмоциям. Не дождавшись ответа, Наби развернулась. Каждый шаг казался переходом в неизвестность, которая теперь принадлежала ей по праву. Она пошла под взглядом, стремившемся прожечь её насквозь, будто пытаясь удержать, понять, как ей удалось вырваться из его власти. Голову кружило, как от первого, жадного глотка воздуха после долгого, удушающего погружения, как пробуждение после многолетней, парализующей спячки. В груди разливалось тепло – мягкое, но такое сильное, что казалось, там, в самом центре её существа, расцветал крошечный, но невероятно яркий цветок надежды, готовый распуститься вопреки всему.       — Наби? — рука замерла на холодной ручке двери, остается лишь потянуть и всё – её тут больше не будет. Так будет ли она свободна?       — Да? — оборачивается не отпуская ручку, оставляя себе попытку сбежать, вдруг что, вдруг он прямо в эту минут передумал отпускать её.       — Ты деньги забыла.