Ненавижу так же сильно, как люблю

Она не вылезала из моей головы с самого её прибытия в Невермор. Я пытался отвлечься, избавиться от лика, стоящего перед глазами, но всё это имело лишь краткосрочный эффект, без намека на исцеляющее действие. Раньше я думал, что если идеал и существует, то лишь относительный: всё же это понятие слишком расплывчатое. Но, кажется, я нашёл свой, не проводя исследования, а лишь долго лелея в своей голове, взращивая её образ. Я не могу объяснить, в чём кроется первопричина моей глубочайшей привязанности к ней, но то, что она уже который месяц персистировала в моём организме, заражая сердце болезнью, оставалось фактом. И вправду, не «ля мур» — а сплошная мука. Помню, как подрался за неё на балу. Она тогда пригласила меня, подарила призрачный лучик надежды, а потом вдребезги всё разбила, явившись на мероприятие с Тайлером. О, тогда ревность меня чуть со всеми потрохами не выела. С одной стороны я понимал, что права на это чувство не имею, а с другой во мне поселилось неискорениемое желание вмазать этому щенку так, чтобы тот юшкой умылся. Второе одержало верх с разгромным счетом «1:0». Меня и самого тогда по головке не погладили: мало того, что схлопотал от принявшегося защищаться Тайлера, так еще и выговор от директрисы пришлось битый час выслушать. А она… Она только одарила меня взглядом, полным презрения, и удалилась обрабатывать раны этому выскочке. Я рисовал её так часто, что на стенах в моей мастерской совсем скоро кончились уголки, с которых бы на меня не смотрела Уэнсдей. Что забавно, ни на одном портрете она не улыбалась: я просто не знал, как она это делает, ведь меня она своей улыбкой не удостаивала. Я пытался балагурить, примерял на себя роль придворного шута для королевы, но ничто из этого не приближало меня к её улыбке ни на шаг, и я всякий раз натыкался на её недобрый тяжёлый взгляд, холодный, как озёрные воды в морозную зиму. Я с фантастической стабильностью проваливаю все попытки с ней подружиться, одну за одной. С горящими глазами она говорила только о своём расследовании и планах по поимке хайда. Кстати, при любом упоминании этого существа, она всегда презрительно косилась на меня, как бы давая понять: «Вот ты, среди нас, и если бы у меня были доказательства, ты бы уже давно опробовал на себе все прелести суда Линча». Мне очень скоро надоело покорно играть в молчанку. Но впервые я поднимаю эту тему и рассказываю ей всё, что думаю и чувствую, в очень неподходящий момент — прямо перед битвой с воскресшим типом, который должен от неё избавиться, считая её сосредоточием зла во всех его проявлениях. А может как раз этот момент и был самым подходящим? Мы не знаем, кто из нас умрёт сегодня. Сначала было страшно, будто я нарушал негласный запрет. Мне приходится проглотить тугой и колючий ком с горле, прежде чем рассказать ей о своих чувствах во всех подробностях. Несмотря на острое желание это сделать, я ни разу не упоминаю, что после каждой моей безрезультатной попытки ей понравиться свет в моих глазах постепенно затухает, словно кто-то щелкает по выключателю. Потом остались только раздражение и злость на то, как небрежно от тебя отмахнулись. — Не переживай. Я так же безразлична ко всему, не только к тебе, — и такая щемящая неизбывная ложь в её голосе, что по ночам от неё ноет сердце и невозможно спать. Снова эта страшная ложь, умело завуалированная под истину в последней инстанции. И мне кажется, что лучше бы она отвесила мне пощёчину, лучше бы она меня проклинала. Ровно в этот момент, когда из ниоткуда появляется тот самый из праха восставший, у которого в глазах раненым зверем беснуется ярость, я даже не успеваю шевельнуться, прежде чем он с молниеносной скоростью направляет острый меч, покоящийся до этого в его руках, прямо на меня… …И она без размышлений выпрыгивает вперед, смело подставляя грудь под орудие, которую оно тотчас пронзает.