Алтарь сороконожки

      На горе стоит храм — он пуст давным-давно, никто туда не ходит, и каким-то чудом расползающиеся гнилые стены все еще держат над собой дырявую изветшалую крышу.       Храм здесь с самого начала времени, его возвели сами небеса после того, как они потеряли собственную голову. Верно же, что у небес головы нет?.. Без головы они и вовсе не помнят о том, что сделали.       Днем, облитые солнечным сиянием, это просто бесполезные серые развалины, в которых нет ничего интересного. Они просто стоят, стоят у дороги, и, быть может, многие, проезжающие мимо, даже и не знают, что это — храм, что это чудовищное место, славящее безнадёжность, смерть и разложение. Быть может, многие, проезжающие мимо, даже и не останавливаются взглядом на этих ветхих гнилых стенах. Но какая разница, что происходит при свете дня? Храм этот выстроен для ночей, для долгих-долгих, душных, мучительных ночей, когда ты готов кого угодно признать за божество, лишь бы освободиться от невыносимой этой духоты и жара, когда собственное тело мешает так сильно, что его хочется в пыль раскрошить, лишь бы только не было его, не было больше никогда.       Ночью храм наряжается в черные тени. Тени такие жирные и плотные, что становятся прочнее любого камня. Темнота выстраивает в едва стоящем оставе длинные галлереи, и мрачные кельи жриц, и просторный молитвенный зал с алтарем. А на алтаре — Он. Уродливый идол, воплощение воли Владыки Чумы.       И вот тогда, ночами, дева молится сороконожке, пожирающей собственный хвост. В густом мраке шуршат священные насекомые, гнездящиеся в рассыпающихся досках. Они съедят тебя. Они обглодают кости добела, соскребут с них все мясо. Они утащат и сердце, и печень, и голову, голову они тоже утащат далеко, чтобы преподнести ее безголовым небесам.       А твоя тяжелая голова, она ведь уже давным-давно кишит червями: да, таково издевательское благословение Владыки Чумы. Тебя жрут прямо заживо. С этим придётся смириться, потому что таково естественное положение вещей. Из мрака не найти выхода, во всяком случае тебе — уж точно не найти.       Дева поет сороконожке, дабы человеческий голос усмирил и утешит чудовищного Владыку Чумы. И лишь в начале ее голос благозвучен и даже нежен. Час от часа он все менее прекрасен, и все более напоминает злое торжествующее жужжание.       Дева склоняет к алтарю голову, увенчанную рогами. Она тёмная жрица, она — лукавое, лживое спасение, в котором нет ни надежды, ни веры. До самого утра она будет ловить насекомых, будет сама пожирать их, постепенно теряя свой человеческий образ. Благо, что насекомых очень много.       «Скорее, скорее принести мне сладости, пока моя голова еще на месте!» — то ли вопль, то ли плач, то ли торжествующий хохот.       Темная жрица улыбается, скаля грязные клыки.       Ночь здесь никогда не заканчивается, потому что время тоже преподнесли сороконожке.       Но на утро стены будут стоять, как ни в чем ни бывало, и дальше рассыпаться в труху, как будто ночью здесь совершенно ничего не происходит.       Конца никогда не будет.